По-настоящему я испугалась, когда следующей ночью ноги свело судорогой. Я очнулась от нестерпимой боли. Я попыталась подняться, чтобы сесть на край кровати и не смогла. Ногу скрутило спазмом. Слезы сами брызнули из глаз, от боли я не смогла даже вскрикнуть. Только застонала, подвывая.
Дверь моих покоев отворилась и в комнату влетел Паскаль. Видимо, караулил в коридоре.
— Вам плохо, Катрин?
Я не смогла ответить внятно, только утвердительно махнула головой. Боль никак не отступала, мышцу на ноге выворачивало судорогой. Меня бросило в жар, потом в холод. Зубы стучали, как бывает при ознобе.
— Не похоже это на холеру. Это вообще ни на что не похоже. — задумчиво сказал Паскаль, держа меня за руку.
Его ладонь, теплая и живая осталась единственной зацепкой за этот бренный, ускользающий мир. Черт! Я не хочу умирать. А то, что дело движется к этому, я поняла сейчас особенно четко. И нет смысла ждать Франсуа, посылать за врачом. Никому здесь я не доверяю, кроме...
— Паскаль. Помоги мне, — прохрипела я, собираясь с силами. — Отвези меня к Этель. Я знаю, что у тебя приказ держать меня здесь до приезда виконта. Но я молю, отвели меня к знахарке. Иначе д'Эстре застанет не меня, а лишь холодный труп.
От упоминания об этом Паскаль испуганно вытаращил глаза.
— Как можно скорее, — корчилась от боли я, — мне нужно уехать. Поможешь?
Паскаль согласно кивнул и выпустил мою руку из своей.
— Пойду готовить жеребца. Дорога будет трудной, госпожа, но, если ехать в повозке, она рискует застрять в грязи. Почти десять дней льют дожди. Нам придется ехать верхом.
— Я согласна на все. — тяжело дышала я, а потом катился по лбу и спине градом. — Только Этель сможет мне помочь.
— Да, конечно. Как же я сразу не догадался отвезти вас к знахарке! — прошептал юноша.
Торопливо коснувшись моей похудевшей бледной руки своими горячими пальцами, он бросился прочь, а я осталась одна. Нужно было собраться, взять хоть что-то с собой, но у меня не было сил.
Кое-как я сползла с кровати и дотащилась до сундука, в котором хранилась моя старая одежда. С неимоверно усилием отворив крышку, я достала оттуда теплую накидку. Этель найдет, во что мне переодеться. Не вижу смысла тащить все эти тряпки. Самой бы доехать живой, не отдав по дороге Богу душу.
Паскаль собрался довольно быстро. Уже через полчаса он вынес меня из замка на руках. Судя потому, с какой лёгкостью он нёс меня к жеребцу, похудела я знатно.
Усадив меня в седло перед собой, мальчишка натянул вожжи, трогаясь, и через въездные ворота мы покинули замок д'Эстре.
Паскаль несся галопом, пришпоривая коня так, чтобы тот бежал из всех сил. По пути пришлось пару раз останавливаться, чтобы лошадь отдохнула, а я могла выпить воды. Тут же накатывала новая волна тошноты. А еще в руках пропала чувствительность. Это было странное чувство, будто мне на ладони надели толстенные перчатки-краги. Я касалась своих пальцев, запахивая накидку, но не чувствовала ни ткани, ни конской гривы, ни собственной руки.
— Попробуйте поспать, Катрин. — просил меня мальчишка, усаживая после очередного отдыха обратно на лошадь.
Мне хотелось возразить ему, мол, от скачки жутко трясет и мутит, но то ли силы окончательно покинули меня, то ли действительно дорога стала более ровной, и я задремала в юных, но довольно крепких руках мальчишки. Ну, как задремала... Скорее провалилась в забытье, куда-то между сном и явью, жизнь и смертью.
Открыв глаза, я обнаружила себя на опушке леса. Бледным розоватым светом заливался край неба. Рассвет. Значит, мы близко, подумала я. В этот миг лошадь остановилась, и я увидела избушку подруги. Залаял пёс и из домика выскочила сонная, испуганная девушка — моя Этель. Я так обрадовалась, что мы добрались, что даже слезы выступили из глаз. Но новый приступ тошноты вернул меня в привычное состояние.
— Паскаль! Откуда ты здесь? — услышала я будто через слой ваты голос подруги.
— Здравствуй, Этель. Я привёз миледи. Ей совсем плохо. Боялся, не доживет до утра.
Меня наконец перестало выкручивать. Паскаль спустился с лошади, взял меня на руки и понёс к домику травницы.
Глава 59. Рано!
Я лежала на деревянной лавке в домике Этель и, хотя и была где-то на грани потери сознания, все равно испытывала радость. Даже если и придется помирать, так хотя бы не в холодном чужом замке, окруженная злобными врагами.
— Что с ней стряслось? — задала подруга резонный вопрос.
— Я не знаю, Этель. Сначала, э…, — замялся Паскаль, — …после отъезда хозяина, все было хорошо. Несколько дней госпожа была грустна, а иногда зла, но все шло своим чередом. Потом она перестала есть, просила принести ей только воды. Мы с Зое пытались напоить миледи хотя бы бульоном, но все было без толку. Бледная, словно тень, она почти все время лежала в постели. А потом стало хуже. Её рвало и выкручивало. А вчера вечером начались судороги.
Этель обеспокоенно наклонилась надо мной:
— Бледная, как призрак. Обезвоживание, тошнота и рвота. Так. Потом судороги. Катрин, ты слышишь меня?
Я обессиленно посмотрела на знахарку, радуясь уже тому, что просто видела родное лицо. Но ни ответить, ни улыбнуться уже была не в силах.
— Скажи мне, какие ещё признаки были у тебя? Какие симптомы? Ну же, дорогая, я буду называть, а ты моргни, если замечала нечто подобное.
Я с усилием прикрыла веки, давая понять, что слышу её.
— Во рту был металлический привкус?
Я моргнула согласно.
— Так, понятно. А вкус чеснока? Чувствовала ли ты вкус чеснока?
Но откуда она знает? Ведь, и правда, несколько дней назад был такой симптом. Хотя я точно помнила, что чеснока не ела, но он преследовал меня, этот ужасный вкус.
Я снова моргнула. Подруга нахмурила брови.
— Арсеникум. Теперь мне все ясно. Что же за тварь сделала это? Хотя, какая разница? Паскаль! — скомандовала Этель. — Ты умеешь доить козу?
Вопрос застал юношу врасплох.
— Эээ... При чем тут коза?
— Так, умеешь?
— Раньше доил, помогал тетушке, когда жил на постоялом дворе. — смутился бравый стражник.
— Давай, дуй в сарай! Нужно надоить молока. Ещё рановато, но думаю, Розочка потерпит.
Этель сунула мальчишке медную кружку в руки и отправила доить козу. Тот, ни черта не понимая, повиновался и, взяв тару, покинул избушку.
— Эк же тебя угораздило, дорогая, — не соблюдая конспирации, ругалась Этель по-русски. — Нажила-таки себе врага, да какого! Ох и Катерина!
Все эти слова Этель произносила, раздевая меня. Стянула довольно грязное платье, которое я не снимала всю эту неделю. Пощупала его и с досадой сказала:
— В одежду спрятано, чтобы отравление происходило постоянно, пока дышишь. Вот же мерзость! — Этель брезгливо отбросила платье в сторону.
Раздев меня, подруга облачила мое исхудавшее тельце в чистую рубаху. Она пахла летними травами — ромашкой и душицей. А еще деревней и детством.
— Давай же, теперь нужно будет выпить много жидкости.
Я отчаянно помотала головой. Я не хотела пить, к тому же, все, что попадало в желудок, тут же незамедлительно извергалось обратно.
— Надо! Надо, Катя! Иначе мне тебя не спасти. По-хорошему, промывание желудка бы сделать, но не в этих условиях. Поэтому пей! Пей все, что дам.
Она заставила меня открыть рот и вливала кружку за кружкой воду с толчёным чёрным порошком. Это уголь, что ли? Наверное, он. Но зачем? Разве холеру вылечить углем? Или это не холера? Этель сказала странное для меня слово — Арсеникум, но я не понимала, что оно означает. Все эти мысли пронеслись в моей голове, но думала я об этом недолго, ибо меня снова скручивало и выворачивало наизнанку.
После промывания желудка мне пришлось пить молоко, благо, для первого приема Этель ограничилась лишь парой кружек. Измученная дорогой, болезнью и манипуляциями подруги, я провалилась в сон, тяжёлый и долгий.
Я лежала на деревянной лавке, пытаясь отличить сон от яви. В комнатке стало совсем темно, спустились сумерки, обещая скорое наступление ночи. Я попыталась позвать Этель, но ничего не вышло. В домике я была одна. Мне вдруг показалось, что в отдалении раздался треск и какие-то голоса. Я испугалась, что это Франсуа со своими стражниками выяснил, где я хотела укрыться, и настиг меня. Сейчас он ворвется сюда и увезет меня обратно в свой холодный и мрачный замок.