Аэдрис, не отрывая губ, отнял у неё кубок и поставил на стол. Положил обе ладони ей на лицо. Сказал в её губы:
— Я не назначаю. Но если ты сейчас не пойдёшь со мной в спальню, я не знаю, что я буду с собой делать.
— Я иду.
Они пошли. Через веранду, через главный зал, по короткому коридору. Дверь спальни закрылась за ними.
И в этот раз — никаких отступлений.
Аэдрис расстегнул её платье — медленно, потому что у Веры на нём был неудобный узкий пояс, и узел ему пришлось распутывать пальцами. Платье упало. Она в одной нижней рубашке стояла перед ним, и метка на её левой ключице горела сквозь тонкую ткань — тихим, ровным перламутровым светом.
— Вера.
— Что?
— Ты. — Он покачал головой. — Я не нахожу слова.
— Тогда не ищи.
Он усмехнулся. И взял её на руки — легко, как будто она ничего не весила, — и понёс к кровати. Положил её туда. Сам снял свою тёмную дорожную тунику — у него под ней не было ничего, и Вера впервые увидела его полностью в свете двух свечей на боковом столике. Длинный. Сильный. Серебристый. Чешуя на сорок процентов торса — те самые гладкие перламутровые пластины, которые она пятнадцать дней назад изучала пальцем как медицинскую загадку, а сейчас они были просто частью его тела, и она хотела к ним прикоснуться не пальцем, а вся.
Он лёг на нее. И в этот раз — никаких пауз.
Он целовал её всю — медленно, очень внимательно, обстоятельно, как он всё делал в этой жизни. Шею. Ключицу с меткой — там он задержался дольше всего, и метка под его губами горела так, что у Веры дыхание сбивалось. Грудь. Живот. Внутреннюю сторону бедра. Он не торопился ни одной секунды — он наслаждался. И от этой его сосредоточенности Вера сама раскрылась полностью, без остатка.
Когда он наконец вошёл в неё — это произошло после долгого, очень долгого сведения ее с ума, после того как она уже сама не выдержала, обхватила его бедра своими ногами и прижалась, — она впервые в жизни почувствовала, что подходит. Не «удобно», не «приятно», а подходит — как будто два куска одной вещи, разломленной когда-то давно, наконец-то нашли друг друга. Аэдрис двигался медленно. Постепенно ускоряя ритм. Смотря ей в глаза. Это было самое страшное и самое прекрасное, что Вера когда-либо испытывала: смотреть в глаза мужчине, который сейчас в тебе, и не моргать, и не отводить, и видеть, как у него зрачки расширяются с каждым твоим выдохом.
Они кончили почти одновременно. Она первая. Он — через несколько секунд после неё, и у него вырвался тот же тихий низкий звук, что вчера в каюте, только сильнее. Он не отстранился сразу. Лёг на бок рядом с ней. Одной рукой притянул её к себе, обнял. Второй — провёл по её волосам.
Они долго молчали.
— Аэдрис.
— Да.
— Это.
— Я знаю.
— Это было.
— Я знаю.
Она засмеялась — тихо, в подушку. Он улыбнулся ей в волосы.
Через минуту она спросила:
— У тебя так каждый раз?
— У меня до тебя так не было ни разу.
— Совсем?
— Совсем. Я с женщинами был — не часто для своих лет, но был. Это было ничего похожего. То было — приятно. Это — другое.
— Это потому что жемчужина?
— Это потому что ты.
Она ничего не ответила. Просто прижалась к нему теснее. Он крепче её обнял. Метка на её ключице, прижатая к его руке, светилась под кожей тихим, ровным, перламутровым светом.
Где-то снаружи, в саду, тихо пели какие-то местные птицы.
Они уснули вдвоём.
В Сар-Аммате в этот же вечер Иссара пришла в покои Тэо.
Восточные Покои, где раньше жила Вера, теперь занимал Тэо — Иссара так распорядилась, потому что ей нужно было держать его близко, под охраной. Айри тоже там жила. Два гвардейца Аэдриса стояли по углам коридора.
Тэо сидел за столом, заваленным записями, образцами, маленькими глиняными плошками с засохшими реагентами. У него под рукой — микроскоп, тот же, с жемчужной линзой Шенна. У него на лице — выражение человека, который двенадцать часов не вставал из-за стола и не собирается вставать.
Иссара постучала, вошла. Села на стул напротив. Айри тихо принесла чай.
— Тэо.
— Госпожа Иссара.
— Что у тебя?
— У меня — успех. — Тэо отодвинул один из листов пергамента. — Сегодня утром Шенн принёс ещё четыре образца из Дома Серебряного Течения. Я их пропустил под микроскопом. Один из них — совпадает со структурой налёта на чешуе Аэдриса.
Иссара медленно подняла бровь.
— Что это?
— Это — Шенн уже выяснил — называется тихий песок. Его добывают в одной маленькой бухте на южных островах. В Доме Серебряного Течения он есть как декоративный порошок — им посыпают серебряные изделия для специального блеска. У Дома Чёрного Течения он есть в гораздо больших количествах — Шенн сказал, что он туда регулярно поступает мешками. Использование — официально декоративное. Неофициально — никто не знает.
— И как он стал на коже Аэдриса?
— Это самое интересное. Тихий песок безвреден сам по себе. Но если его смешать со специальным маслом — каким, я ещё не знаю, мне предстоит выяснить — он становится переносчиком. Носителем для грибка. Под кожу через чешую он не проходит, но если им долго обмазывать чешую снаружи — он медленно, в течение года, разрушает связь между чешуйкой и подложкой. И грибок входит в эту трещину сам.
— То есть это медленный яд.
— Это очень медленный яд. Не убивающий быстро. Создающий условия, в которых грибок съест дракона за год-полтора. И самое неприятное, госпожа Иссара…
— Что?
— Я думаю, его наносили на одежду. Не прямо на кожу. Кто-то регулярно обрабатывал внутреннюю поверхность тех туник, которые Аэдрис носил последние полтора года. Очень тонким слоем. Который при ношении переходил на чешую.
Иссара долго молчала.