Мужики наши, побросав лопаты, глазели на ватагу с тем тревожным любопытством, с каким глазеют на солдат после боя: вроде свои, а вид такой, что лучше не спрашивать…
Впрочем, нашим мужикам лопаты бросить — был бы повод. Особенно учитывая, что многие из них после вчерашнего выглядели также помятыми, будто вместе с Сабуровскими из боя вернулись.
А в том, что Сабуровская ватага побывала в бою, я не сомневался. Но пока не расспрашивал. Сам расскажет. Видно, что тяжело было человеку, и хотелось тяжесть эту с души выпустить.
Учитывая, что Сабурова нужно было накормить, домой я его не повёл — там в чулане мышь повесилась, не её же гостю предлагать? Мы двинулись к избе Ерофеича.
Марфа, едва завидев гостей, без лишних вопросов метнулась к печи. Подоспевший Ерофеич опасливо глянул на жену, потом — на мрачного Сабурова, и с видом человека, принявшее судьбоносное решение, которое непременно приведёт к его смерти, приволок из-за печи бутыль мутного самогона. Выставил на стол, поставил две кружки и замер, глядя будто бы в сторону. Я вздохнул, едва заметно кивнул, и староста тут же сорвался с места, чтоб через миг вернуться с третьей.
Я самолично разлил самогон, мы чокнулись и выпили. Сабуров крякнул, утёр усы и некоторое время молчал, глядя в стол.
— Дошёл я до Валуек, — заговорил, наконец, Сабуров. — Страшное зрелище. И ещё более страшно — тел почти нет. Не жрать шли — обращать будто бы.
Он выжидающе посмотрел на меня, и я плеснул по новой. Снова чокнулись, снова выпили. Марфа, осуждающе глянув на мужа, плюхнула перед гостем плошку с солёными грибами — закусите, мол, пока готовится.
Что характерно, ни я, ни Ерофеич такой чести не удостоились. Ерофеич — понятно, а я, кажется, переместился в Марфиной личной табели о рангах с позиции «дорогой гость» до позиции «проклятый собутыльник», что грозило мне вскоре быть вовсе от Марфиных щей отлучённым. Надо бы поостеречься, не хочется подобного допустить.
— Ещё три хутора нашли, — продолжил Сабуров. — Выжранные подчистую. А орда рассеялась и в лес ушла. Сунулись было за ними — и едва выбрались. Двоих потерял. Мишку Рябого и Федотова. С конями вместе… И собак с десяток, наверное…
Он снова сделал паузу, которой я воспользовался, чтоб налить по третьей. Сабуров благодарно кивнул и опрокинул кружку в себя, не чокаясь. Он глушил самогон, будто воду колодезную, пытаясь растворить ту тоску, что плескалась на дне его глаз, и было видно, что настолько хреново у него на душе, что не хватило бы Ерофеичевой бутыли…
Марфа поставила перед ним щи. Сабуров посмотрел на миску, кивнул ей благодарно и принялся есть — жадно, молча, обжигаясь. Я сидел, крутил кружку в руках и ждал. Торопить его не хотелось — пусть поест, отогреется, почувствует себя в безопасности. Вопросы никуда не денутся.
— Вот что меня беспокоит, — снова заговорил он, отодвинув пустую миску и утерев усы рукавом. — Орда не идёт напрямик. Она петляет. К ближайшему жилью идёт. Выжирает всё живое в округе — хутора, одинокие дворы, охотничьи заимки. Расходится по лесам, жрёт, потом собирается обратно. И каждый раз после этого больше становится. Будто нарочно силы копит.
— Перед Порховом? — посмотрел я на него.
— Перед Порховом, — Сабуров кивнул. — Я тоже так думаю. Но перед тем, как к стенам выйти, будто специально массу набирает. Чтобы к стенам выйти в силах тяжких. Будто разумная. Будто управляет ей кто-то… Откуда она только взялась, мать её?
Я едва заметно хмыкнул и отхлебнул самогону. Откуда? У меня был ответ на этот вопрос. Проспали где-то. Зародился водитель. Сил набрался, отожрался, слугами обзавёлся… Голод рос, орда росла, и чем больше жрала — тем умнее становился водитель и тем сильнее орда. Проморгали бы мы здесь, в Днище, водителя — и ещё одна появилась бы. Вот так это, как выяснилось, и случается.
Рассказывать об этом Сабурову я, конечно, не стал. Слишком много ненужных мне вопросов это породило бы. Отвечать на них совсем не хотелось. Слово за слово, хреном по столу — и вот уже в ворота церковники въезжают. А за некромантию у нас, знаете ли, штрафом да ссылкой не отделаешься…
— Бог знает откуда, — пожал я плечами. — Может, с болот пришла. Может, в лесах зародилась. Мертвяки плодятся — ты сам видел, как.
— Это верно, — Сабуров покачал головой и потянулся к кружке. — Ну и дела. Ладно, Дубравин, вот что я тебе скажу. Ближайшие дни нападения на тебя, думаю, ждать не стоит — орда далеко, кружит южнее. Но дотянется. Это вопрос времени. Неделя, две — и придёт. И когда придёт — твои рвы и поджиги её не остановят. Солдаты нужны, настоящие. Кавалерия, артиллерия и всё, что прилагается… Надо ехать в Порхов и трясти уездное начальство, пусто гарнизон присылают. Иначе — конец. И тебе, и мне, и Козодоеву, и всей округе. Поедешь со мной в Порхов, Дубравин? Тебе ж оно тоже надо.
Я помолчал. Подумал, да налил ещё по одной.
— Давай так, Дмитрий Александрович, — сказал я. — Ты только не обижайся. Ты сейчас с коня свалишься, не доехав. Не потому, что выпил, а потому что вижу я, как вымотался ты. И мужики твои тоже. Полдня уже прошло, пока соберёмся, пока выедем — стемнеет. А ночью по здешним дорогам…
Сабуров нахмурился, но возражать не стал. Он и сам понимал, что я прав, — только признавать не хотел, потому как офицерская натура требовала действия, а не отдыха.
— Ты сам говоришь, орда далеко, — продолжил я. — Отдохните пока. Коней покормим, людей разместим. Выедем завтра, свежие и сытые. Если гарнизон решать высылать, ему сюда идти два дня максимум с обозом вместе. Успеем, если всё так, как ты говоришь. Полдня погоды не сделают.
Сабуров побарабанил пальцами по столу. Посмотрел в окно, где его мужики уже разгружали обоз и таскали мешки. Посмотрел на кружку с самогоном. И вздохнул.
— Ладно, Дубравин, убедил. Тем более что я от седла задницу отсидел до полной бесчувственности.
— Вот и славно, — сказал я. — А пока можешь баньку опробовать. У Ерофеича она диво как хороша.
Сабуров посмотрел на меня, и впервые за весь разговор физиономия его разгладилась.
— Банька, — сказал он. — Банька —