Я скептически посмотрел на Петри.
— В голову мертвяку попадёшь? С двадцати шагов?
— С пятидесяти попаду, — сказал Петри без хвастовства. Я посмотрел на его спокойное и уверенное лицо — и поверил.
— Ладно, — вздохнул я. — Станешь пока во вторую линию за стрелками, на подстраховку. Если кто-то перезаряжается, а мертвяк лезет — бей.
Петри кивнул и занял место позади Григория.
Я оглядел свой отряд. Четыре стрелка — я, Григорий, Егор, дед Игнат. Один лучник — Петри. Четверо мужиков со щитами и вилами. Девять человек на цельный заводик, в котором засело неизвестно сколько мертвяков. Негусто. Но на мельницу нас ходило меньше, и ничего — управились. Правда, там и помещение было всего-то одно… Но вообще, польза от прироста населения, конечно, налицо. Раньше для такой операции мне пришлось бы снять с работ почти всех мужиков, способных держать оружие, а сейчас вот собрались, а топоры и пилы слышно. Работают.
— Ну, значит, так, — проговорил я, закончив смотр. — Стало быть, идём на заводик. Всё, как на мельнице, за небольшим исключением. Первыми идут щитовики, за ними стрелки. Стреляем только в голову, поодиночке вперёд других не лезем. Если стрелок перезаряжается или мешкает, щитовики держат мертвяков, мужики с вилами их тормозят и задерживают. Если я скажу отходить — отходим, без разговоров. Вопросы?
Вопросов не было.
— Тогда идём.
* * *
Заводик стоял на отшибе в полуверсте за деревней, на опушке леса. Идти пришлось по раскисшей тропе мимо заброшенных огородов и пустых выгонов, заросших бурьяном в пояс. Морось не прекращалась, и к тому времени, как мы дошли, все промокли — не насквозь, но достаточно, чтобы настроение, и без того невесёлое, упало ещё ниже.
Зрелище заводик представлял такое же мрачное и унылое, как и наше настроение.
Шесть построек, обнесённых покосившимся забором, в котором не хватало половины досок. Главное здание — варница — стояло в центре, большое, тёмное, с просевшей крышей, из щелей которой торчали гнилые стропила. Слева от неё был дровяной склад, заваленный по самую крышу. Справа — малое здание растворной, приземистое, вросшее в землю по самые окна. Дальше — навес сушильни, у которого одна стена провалилась наружу. Склад мешков представлял собой покосившийся сарай. И где-то за варницей — погреб, яма для отходов.
Между постройками были проходы, заваленные бочками, телегами, дровами, обломками досок. Узкие, тёмные, неуютные. Именно такие, в которых мертвяк может торчать за углом, и ты его не увидишь, пока не упрёшься мордой.
— Ну и местечко, — пробормотал дед Игнат, сплюнув.
Я сжал камень через рубаху и потянулся к заводу.
Мир должен был измениться — как в лесу, когда огоньки мёртвых разумов проступили ясно и отчётливо. Но вместо этого я как будто слушал мир через подушку, словно ватой набили голову. Здесь что-то было, совсем рядом, вокруг, в этих стенах, — но я не мог вычленить ни единого огонька, ни единого разума. Всё сливалось в мутный, грязный фон, похожий на гул толпы за стеной: слышно, что кто-то есть, но сколько и где — не разберёшь.
Я отпустил камень, возвращаясь в привычную реальность, и нахмурился.
У меня было два объяснения происходящему. Первое — дар мой ещё слишком слаб, и что-то здесь мешало ощутить мертвяков: стены, расстояние, грязь, бог знает что ещё… Второе мне нравилось куда меньше. Потому что оно означало, что мертвяков здесь слишком много, и их разумы сливаются в ту самую «лужу», про которую писал неизвестный в «Некронике».
И мне очень хотелось верить в первое.
— Барин, — негромко позвал Григорий, — чего встали?
— Ничего, — сказал я. — Начинаем с малых зданий по одному. Варница напоследок. Растворная — первая.
Растворная стояла ближе всего к забору — приземистая, вросшая в землю, с одним маленьким окошком, забитым доской. Дверь — тяжёлая, разбухшая от сырости — висела на одной петле и скрипела от ветра.
Сюда идти с щитовыми смысла не было, только мешать будут, слишком мало места. Потому я подошёл первым и махнул Григорию. Тот понятливо встал напротив двери, подняв штуцер. Егор с дедом Игнатом остались чуть в стороне, так, чтоб не попасть в кого-то из нас, если придётся стрелять. Петри с щитовиками стояли поодаль.
— Открываю, — сказал я и потянул дверь на себя.
Петля взвизгнула так, что я невольно вздрогнул — мерзкий ржавый визг в тишине прозвучал как крик. Дверь отошла на полшага и застряла — снизу что-то подпирало. То ли земля разбухла, то ли мусор.
Из темноты дохнуло кислым — едким, застоявшимся, от чего защипало в носу. Селитряный раствор, перебродивший за годы без присмотра. Не отравиться бы дурным духом…
Я рванул дверь на себя, и та, жалобно скрипнув петлей, отвалилась, рухнув набок. Вжимая приклад штуцера в плечо, я шагнул в проём.
Темнота. Окошко было забито, свет шёл только из дверного проёма — узкая полоса, в которой плавали пылинки. Глаза привыкали медленно.
Помещение было маленькое — шагов шесть в длину, четыре в ширину. Полуподвал, пол ниже уровня земли, ступенька на входе. Потолок низкий — Григорий, войди он сюда, согнулся бы в три погибели. Вдоль стен были навалены корыта, вёдра, бочки, какие-то ковши на длинных ручках. Всё покрыто слоем грязи и плесени, зеленоватой, склизкой. На полу — лужи. В углу — куча мешков, слежавшихся в бесформенную кучу.
Тихо. Только капало откуда-то — мерно, гулко, противно.
Я шагнул вперёд и обвёл помещение стволом. Заглянул за корыта — пусто. За бочки — никого. В угол с мешками — только мыши шарахнулись.
— Чисто, — сказал я, выдохнув. И только тут заметил, что рука занемела — так сильно стискивал ложе штуцера.
Григорий заглянул в дверь, окинул помещение взглядом и кивнул.
— Идём дальше, — скомандовал я.
Дальше была сушильня. Не здание даже, навес. Четыре столба, крыша из жердей и дранки, задняя стена каменная, остальные — открытые, затянутые от дождя рогожей, которая давно сгнила и висела лохмотьями. Внутри были деревянные настилы в три яруса, на которых когда-то сушили селитряные кристаллы. Полки, лотки, корыта. Пол — земляной, покрытый трухой, щепой и прелой соломой. Крыша провалилась с дальнего конца, и оттуда торчали обломки стропил,