Дойдя до скамейки, отец оглянулся, проверяя, нет ли рядом посторонних.
— Марк, ты всё ещё чувствуешь, что кого-то любишь?
— Да, — ответил я без сомнений.
В моей груди разлилось тепло, а губы сами собой растянулись в улыбке.
Не дожидаясь вопроса от отца, я добавил:
— Мне всё ещё неприятно спать на односпальной кровати. Каждый раз ощущение, что я о ком-то не подумал. Поэтому я кладу рядом второй матрац. Мне хочется дарить ЕЙ цветы, хотя я её не вижу. Хочется рассказать, какого необычного типа я сегодня встретил… Хочется подарить ей надежду и сказать, что обязательно выкарабкаюсь и решу проблемы со здоровьем.
Отец, не садясь на скамейку, оглянулся ещё раз.
— Поэтому я тебе и верю, сын, — взгляд папы потеплел. — Любовь — штука сильная. Она взращивается годами, и её не забыть, как бы сильно ты ни старался. Сказки про «меня зовут иначе» и «это не мой мир» я ещё могу списать на переходный возраст. Другое дело — трепетная любовь к той, кого ты не помнишь, но тянешься всем сердцем… И то, как ты фанатично ищешь ответ на вопрос «кто я и откуда», говорят мне о том, что зерно истины здесь всё же есть.
На секунду мне почудилось присутствие мамы где-то рядом. Я резко обернулся и увидел, как в доме дёрнулась шторка на первом этаже.
— Маму я тоже чувствую.
— Значит, любовь, — отец кивнул каким-то своим мыслям, но на скамейку не садился. — Кстати, а что за странный тип, с которым ты познакомился? Это ты на него вышел или он на тебя?
— Я на него…
Стоило это произнести, как язык онемел. Заметив заминку, отец с прищуром глянул на меня. Повисла немая пауза. Когда ко мне вернулась возможность говорить, я продолжил.
— Пап, мне надо уехать. Примерно на три с половиной месяца. Не могу сказать куда, насколько это опасно, но у меня впервые появился шанс узнать о себе хоть что-то.
Отец молча на меня смотрел, ожидая продолжения. Мне снова почудился всплеск активности в доме. Стоило повернуться, как штора снова дёрнулась. Видимо, мама нас как-то слышит. Возможно, у папы в кармане куртки телефон, и мама на линии висит.
— … Мне показали доказательства.
Хотел рассказать про интерфейс и сообщение, но язык снова онемел. Заметив это, отец коротко кивнул. Вместо ожидаемых в такой ситуации вопросов он вдруг задрал голову и уставился на небо. Снегопад шёл третий день подряд.
— Знаешь, как устроено небо? — Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Ближе всего к поверхности находятся дождевые облака. В них больше всего влаги. Потом слоистые. Выше них — перьевые. Примерно шесть тысяч метров. Если по какой-то причине состав атмосферы меняется, меняется и количество слоёв. Атмосфера становится толще… В античные времена говорили: «Небо становится толще».
— Ты это к чему? — смотрю с непониманием на облака. — Там же физика процесса совсем другая.
Отец хмуро глянул на меня.
— Дослушай, сын. Знаю, ты у меня учёный. Прочитал больше всех других детей. Всё те же дикари в античности называли небо миром небожителей. Теперь подумай, что будет, если у этих, тьфу ты… Небожителей… Тоже будет небо. Как его называть?
— Второе небо?
Улыбаясь в бороду, отец кивнул и снова перевёл взгляд на облака.
— Если и там есть небожители, то как они будут звать своё небо?
— Эм-м… Третье небо? — в памяти всплыли воспоминания об одной из тысяч прочитанных мной книг. — Потом четвёртое, пятое и, кажется, счёт заканчивается на седьмом.
Продолжая наблюдать за падающим снегом, отец медленно кивнул.
— Верно. Вот только для каждого следующего неба условия для обитателей земли будут меняться. На них и сверху давят, и снизу подпирают. Про небо, идущее после третьего, ты хорошо сказал! Просто запомни, сын, эту фразу и цифру. Фамилию нашу никогда не забывай.
Не знаю, что именно отец услышал, но он резко дёрнул головой и посмотрел куда-то за ограду. Секунду ничего не происходило. На ощущение мамы где-то далеко я в этот раз не обратил никакого внимания.
— Из школы звонили, — вдруг произнёс отец, продолжая смотреть за ограду. — Сказали, ты вчера утром заходил подписать документы о досрочной сдаче выпускных экзаменов. Говорят над тобой смеялись одноклассники, и ты их всех побил…
На этих словах осанка отца стала гордой, а улыбка проступила сквозь бороду.
— … Пришли друзья какого-то одноклассника. Их ты тоже побил, — на этих словах отец тихо хохотнул, но сразу взял себя в руки. — Учительница, как увидела всё это, пыталась дозвониться до меня… Номер почему-то оказался неправильным. Ни мой, ни мамин, ни брокерской фирмы.
Отведя взгляд от ограды, отец шумно выдохнул.
— … Я так и не понял, зачем мне вообще из школы позвонили. Похвалить тебя или поругать? Короче, — отец демонстративно расстегнул пуховик, снял ремень со своих штанов и протянул мне. — Бери! Считай, что ты сдал свой личный тест на взрослость. Твоим братьям-оболтусам я ещё не скоро ремень отдам. Рано им в свободное плавание уходить.
Я принял ремень, как фамильную реликвию. Сейчас отец официально признал меня взрослым и достойным отправиться в свободное плавание. Момент хоть и торжественный, но отдавал горчинкой.
Убрав ремень в карман, я перевёл взгляд на отца.
— Всё в порядке?
— Пока да, — он развернулся к дому и собрался уйти, но вдруг остановился. — Сын, ты теперь взрослый. Не забывай этот разговор! Всегда помни про наше фамильное дерево и эту скамейку. Если меня не окажется рядом, приходи сюда подумать.
Оставив меня в полнейшем недоумении, отец зашагал в сторону дома. Снова достав из кармана подаренный ремень, я не без удивления увидел выгравированную надпись на тыльной стороне.
«Теперь ты официально взрослый, Маркус».
На лицо наползла улыбка. Текст говорил о том, что отец давно приготовил для меня ремень. Только сегодня я стал достойным его носить.
Глава 4
Это конец, Света
28 января (поздний вечер)
Маркус Гринч, пригород Нью-Йорка
Оставшиеся до переноса сутки я решил провести за сборами вещей. Таймер в сообщении отсчитывал оставшееся у меня время на подготовку.
Первым пунктом стала тёплая зимняя одежда. Дьявол не один и не два раза намекал на то, что там, где я окажусь, будет холодно. Выбор пал на термобельё, портянки выживальщиков, балаклаву, прикрывающую всё лицо, и перчатки