– Ты говоришь так, будто он тебе нравился, – заметил Найит, поддразнивая Маати.
– Да, между нами было какое-то подобие дружбы. Но если бы все пошло по замыслу дая-кво, ничего не осталось бы. Если бы я стал поэтом Сарайкета, Бессемянный постарался бы уничтожить меня так же, как он уничтожил Хешая-кво.
– А ты пытался когда-нибудь пленить андата?
– Да. Один раз. Когда Хешай погиб, у меня появилась безумная мысль вернуть Бессемянного. Ведь мне достались записи Хешая-кво. Они до сих пор у меня хранятся. Тогда я даже начал церемонию. Попытка все равно бы не удалась. Все, чем я располагал, – это работа самого Хешая. Я не имел ничего нового, а значит, меня ждала неудача и страшная расплата.
– Тогда и я не родился бы.
– Ты бы все равно появился на свет, – торжественно сказал Маати. – Лиат-кя не знала, что беременна, когда меня остановила. Я думал об этом позже. О пленении нового андата. Однажды зимой набросал одного в общих чертах. Даже имя придумал – Возрожденная Правда. Точно не знаю, что бы я делал с этой работой. Наверное, возвращал бы форму вещам. Например, прославился бы тем, что выпрямляю оси. Но в голове у меня был полнейший беспорядок. Я ставил слишком много целей, и ни одну не смог определить с достаточной точностью.
Песня кончилась. Зрители одобрительно загудели, музыкантам поднесли вина. Один из стариков прошелся по залу с лакированным ящичком для пожертвований. Маати порылся в рукаве и выудил две полоски меди; приятно звякнув, они легли в коробку.
– Ну и дай-кво меня недолюбливал, – продолжил он. – Из-за Сарайкета. Понятно, что никуда не годится, если ученик допускает гибель учителя и дает ускользнуть андату. Меня не обвиняли напрямую, но это и без слов было ясно. Такое не забывается.
– В довершение всего, ты еще и женщину с ребенком привез.
– Вот именно. Я был тогда молод и слишком высоко себя ценил. Такое бывает, когда тебе твердят, что ты один из немногих, кто способен удержать андата. Поневоле начинаешь забывать, кто ты на самом деле. Я думал, что справлюсь. Возможно, и впрямь был шанс, но ведь я и попробовал делать все сразу, а это не одно и то же.
Маати вздохнул и положил в рот стручок – хрустящий, сладкий, весенний.
– За многое брался, ни в чем не преуспел, – закончил он, стараясь держаться повеселее.
– А мне кажется, все не так уж и плохо вышло. – Найит махнул рукой слуге, чтобы тот принес еще вина. – Ты нашел работу при дворе, можешь изучать книги в библиотеке сколько душе угодно. И мама говорит, ты совершил какое-то открытие. Столько дел большинство людей не успевают переделать и за всю жизнь.
– Может, ты прав, – кивнул Маати.
Он хотел добавить, что у большинства есть дети, что люди воспитывают своих малышей, видят, как они растут, взрослеют. Хотел сказать этому симпатичному юноше – такому же, каким сам был когда-то, – что жалеет о простых радостях, которых лишился. Но вместо этого взял еще пригоршню гороховых стручков. Он был почти уверен, что сын почувствовал его сдержанность, услышал тоску в коротком ответе.
– А я всю жизнь провел в Сарайкете, – беспечно заявил Найит. – По крайней мере, с тех пор как стал ее воспринимать как свою, а не что-то такое, что взял взаймы у матери. Работал на Дом Кяан. Начинал как мальчик на побегушках, приносил договоры. Мама всегда мне говорила, что я должен работать лучше других, потому что я ее сын, чтобы люди не подумали, что я получаю поблажки, и не стали относиться к ней и ко мне плохо. Она была права, я теперь это понимаю. А тогда думал, что это страшная несправедливость.
– Тебе нравится эта работа?
Девушка с барабаном начала отбивать тихий, мерный ритм, выпевая тягучую песню-плач. Маати повернул голову к Найиту. Взгляд юноши затуманила грусть; он смотрел на певицу. Маати захотелось положить руку ему на плечо, хоть немного приободрить, но он так и не решился. Он сидел тихо, не двигаясь. Девичий голос летел все выше, исходил болью, наполнял звенящим напряжением воздух чайной и наконец затих, растворился в безнадежной тоске. Старик с лакированным ящичком снова прошел мимо, но на этот раз Маати ничего в него не положил.
– Вы с мамой снова вместе?
– Пожалуй, да, – ответил Маати, с удивлением чувствуя, как загорелись щеки. – Так иногда бывает.
– А что потом, когда ты вернешься к даю-кво?
– Хочешь спросить, не собираемся ли мы повторить старые ошибки? Мы ждем от дая-кво двух вестей: что он думает по поводу моего способа избежать расплаты за неудачное пленение и что нам делать с гальтами. Какими бы ни были оба ответа, мне придется покинуть Лиат. Но мы уже не те, кем были раньше. Я не хочу притворяться, что все по-прежнему. Так или иначе, я научился жить один. Я скучал по ней дольше, чем жил с ней.
«И по тебе скучал, – хотел сказать он, но промолчал. – Я хотел быть с тобой, а теперь слишком поздно, теперь только и осталось, что вести глупые разговоры и напиваться вместе до поздней ночи. Потерянного уже не вернешь».
– Ты жалеешь? – спросил Найит. – Если бы можно было все вернуть, ты уже не полюбил бы ее по-прежнему? Хотел бы вернуться к даю-кво и ни о чем не вспоминать?
– Не понимаю, о чем ты.
Найит поднял глаза:
– На твоем месте я бы ее возненавидел. Я бы подумал, что она украла у меня возможность стать тем, кем я должен был стать, исполнить все, на что я был способен. Ты был поэтом, тебя ценили достаточно, чтобы доверить андата, а из-за нее ты впал в немилость. Из-за нее. Из-за меня. – Найит стиснул зубы и уставился куда-то в пространство. Глаза у него были немного темнее материнских. – Не знаю, как ты нас терпишь.
– Это неправда. И не может быть правдой. Если бы у меня был выбор, я отправился бы следом за ней.
Найит как будто получил оплеуху. Его взгляд стал рассеянным, губы сжались, словно от боли.
– Что случилось, Найит-кя?
Он подался назад, смущенно улыбнулся и сложил руки в жесте раскаяния, но Маати покачал головой.
– Что тебя тревожит?
– Ничего. Не стоит на это время тратить.
– Тебе тяжело. Я вижу, сынок.
Он еще никогда не