С тех пор как они с Отой и Лиат рассказали Семаю о замыслах гальтов, Маати обнаружил, что все меньше и меньше думает о работе. Знакомые стеллажи, полки и галереи библиотеки больше его не привлекали. Песни рабов в садах вызывали душевное беспокойство и тоску. Он ел, хотя не был голоден, пил вино, хотя не чувствовал жажды. Без устали бродил по улицам города и коридорам дворцов, а когда оставался дома, то, едва забывшись, вставал и принимался расхаживать по комнатам, не обращая внимания даже на ломоту в коленях. Тревога. Его снедала тревога.
Отчасти это происходило потому, что Лиат и Найит были в городе, совсем поблизости – во дворцах. Он мог заглянуть к ним в любое время, пригласить на ужин, поговорить. Найит, с которым он расстался, когда мальчик был младше крохи Даната. Лиат, чья плоть и дыхание стали его дыханием и плотью. Те, кого он любил, наконец-то рядом.
К тому же он волновался, потому что не знал, что скажет дай-кво о его работе, что решит по поводу гальтов. Правда, гальты почти не волновали Маати. Доводов, которые привела Лиат, хватило, чтобы он поверил в сговор с пропавшим поэтом, однако сомнительно было, что предателю удастся пленить нового андата. В чужой стране, без книг, без помощи дая-кво и других поэтов, которые могли бы указать на ошибки, беднягу, скорее всего, ожидает ужасная гибель. Грозовая туча растает сама собой. А если дай-кво согласится с Лиат и обрушит на Гальт свой гнев, то вообще ничего не стоит опасаться.
Нет, гораздо больше он беспокоился о судьбе своего открытия. Он так долго жил неудачником, что надежда на успех лишила его покоя. Маати знал, что его сердце должно было петь. Его должна была пьянить гордость.
Однако на деле оказалось, что по ночам ему не дает спать злость. Он просыпался к половине ночной свечи и лежал, глядя, как полог над кроватью медленно вздымается от легкого сквозняка. Поводом для раздражения могло стать что угодно. В одну ночь он выискивал в памяти обиды, которые вытерпел от Лиат, а на следующую просыпался с уверенностью, что его оскорбили Ота или дай-кво. На рассвете Маати успокаивался, ночные мучения казались ему не важными, как старый сон, призрачными, словно кисейная занавеска в солнечном свете.
И все равно его терзало беспокойство.
Он миновал дворцы и вышел в город. По черным мостовым сновал народ. Торговцы из предместий катили на рынок тележки, полные овощей и ранних ягод. Не ведая о своей участи, к мясным рядам трусили барашки с пеньковыми веревками на шее. И куда бы Маати ни шел, везде люди уступали ему дорогу, изображали позы приветствия и уважения. Он по привычке отвечал им. Возле одной из тележек остановился, чтобы купить говядины с перцем и сладким луком. Когда Маати принял дымящийся сверток из промасленной ткани и протянул молодому торговцу несколько медных полосок, тот отказался их принять. Еще одна маленькая любезность, оказанная второму поэту города. Маати, как мог, изобразил позу благодарности, жестикулируя свободной рукой.
Вершины башен терялись в облаках. Как-то раз, много лет назад, Маати поднимался на одну из них. Он помнил, как раскачивалась платформа, как цепи толщиной в руку гремели, ударяясь о камень. Верхняя площадка находилась так высоко над городом, что казалось, будто стоишь на вершине горы, и Маати тогда подумал, что вот-вот увидит океан. Знал, что это невозможно, и все равно не мог избавиться от предчувствия. Сейчас, глядя на башни, он вспомнил слова Семая. Если случится землетрясение, башни обязательно рухнут. На миг он представил смертоносный град камней и груды булыжников на месте осевших стен. Останки великанов.
Маати тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, и повернул назад, к дворцам. Вразвалочку шагая к библиотеке, он вспомнил про Найита. Задумался, где тот был и что делал. С тех пор как они с Лиат приехали, Маати лишь несколько раз видел мальчика. Давно уже мужчину и отца, но для него – по-прежнему ребенка. За всеми этими ужинами, балами, аудиенциями они так ни разу и не поговорили по душам. Маати не знал, стоит ли заводить такой разговор. А может, напоминание о том, что жизнь могла сложиться иначе, только расстроит их обоих? И все же неплохо было бы найти сына и показать ему город. Или зимние дороги. Даже сейчас в подземельях работает несколько чайных. Об этом знают только местные жители. Может, мальчику будет интересно?..
Свернув на дорожку, которая вела к его крыльцу, Маати приостановился. На широких каменных ступеньках он заметил две фигуры, но, вопреки надеждам, ни одна из них не оказалась Найитом. Лиат была одета в зеленый, как морская волна, халат, расшитый желтыми нитями. Волосы остались черными как смоль. Точно такими они запомнились ему в тот день, когда он увозил ее из Сарайкета. И голову она по-прежнему наклоняла набок, когда говорила с кем-то, кто ей очень нравился.
Рядом с ней девочка в синих с белой вышивкой одеждах казалась особенно худой и нескладной. Волосы она собрала на затылке, и даже издали Маати разглядел, как посверкивают в них серебряные заколки. Эя увидела его первой и замахала тоненькой рукой. К сожалению, Маати слишком раздался в талии, чтобы бегать, иначе непременно припустил бы трусцой.
– А мы тебя ждали, – сказала девочка.
Это прозвучало как укор. Лиат подняла голову и улыбнулась.
– Я провожал Семая. Он поехал на север, в шахты Радаани. Там нашли новую жилу. А на обратном пути я прогуляться решил. Если бы знал, что вы здесь, непременно поторопился бы.
Эя поразмыслила немного и без слов и жестов приняла извинение.
– Мы говорили о браке, – сказала Лиат.
– Ты знаешь, что у Лиат-тя не было мужа? Найит ее сын. Представляешь, она родила ребенка, а замуж не выходила.
– Ну, такие вещи не всегда связаны, – начал Маати, но Эя закатила глаза.
Ее поза ясно показывала, что объяснений больше не нужно.
– Мы с Эей-тя собрались погулять в садах, – объяснила Лиат. – Я взяла сыр и хлеб. Мы подумали, вдруг ты захочешь пойти с нами?
– Ты что, уже поел? – Эя указала на сверток в руке Маати.
– Нет, это я голубей кормил. Погодите, схожу за вином и парой чаш.
– Мне уже можно вино, – сказала Эя.
– Тогда беру три.
Он вошел в покои с чувством, весьма похожим на облегчение. Сегодня улизнет из тюрьмы, заваленной рукописями, свитками и ветхими картами. Маати бросил промасленный сверток с остатками лука в угол, чтобы потом его убрали слуги, взял с полки глиняный кувшин