Он будто говорил с самим собой, исповедовался окружающей темноте, а Идаан Мати – не кто иной, как Идаан Мати, – стала в этом посредницей.
Маати закончил на том, что Вандзит обнаружила в вине отраву и сбежала, а он решил искать помощи. Еще где-то на середине рассказа он сел, вытянув ноги, и теперь чувствовал, как холодные камни высасывают из него тепло. Идаан сидела рядом на корточках. Маати почему-то решил, что она подобрела, словно молчание могло быть разным, как голос.
– Понятно, – сказала женщина. – Кто бы мог подумать, что все окажется еще хуже…
– Это ты привела к нам Оту.
– Я очень старалась. Давно уже никого не выслеживала, совсем потеряла нюх, но сделала, что смогла.
– И все для того, чтобы вернуть императорскую милость. Не думал, что ты будешь лизать ему пятки.
– Вообще-то, я пошла на это ради Семая, – невозмутимо ответила Идаан. – Когда ты начал мутить воду, я испугалась за него. Хотела сказать Оте, что Семай тут ни при чем. А потом, когда приехала ко двору… вспомнила, что задолжала кое-что Данату.
– Он-то здесь каким боком?
– Я не о мальчике. О том, чье имя он носит. – Женщина тяжело вздохнула. – Но вернемся к делу. Я понимаю, как трудно любить того, кого ненавидишь, и как это сбивает с толку. Хорошо понимаю. А если скажешь еще хоть раз, что я лижу кому-то пятки, клянусь богами, я переломаю тебе пальцы. Ясно?
– Я не хотел, чтобы так получилось, – сказал Маати. – Я хотел исцелить мир, а не… не это.
– Хочешь одно, выходит другое. Такова уж природа замыслов. Ладно. Приходи, когда успокоишься. Я добуду тебе чего-нибудь выпить.
Поэт начал замерзать. Дом потрескивал, остывая, где-то ухнула сова. Глаза привыкли к темноте, Маати различал камни, которыми был вымощен двор, очертания конюшни, ветки деревьев, что тянулись к небу, словно тонкие пальцы. Он прислонил голову к стене и закрыл глаза.
Маати перестал дрожать. Мало-помалу злоба утихла, на смену ей пришел стыд. В зале о чем-то спокойно и твердо говорила Эя. Нужно идти. Нельзя оставлять ее с ними одну. Он встал, кряхтя, и поплелся обратно; колени болели.
Ота сидел на низком стульчике, задумчиво прижав пальцы к губам. Он бросил на Маати взгляд, но ничего не сказал. Эя, продолжая говорить, повела рукой куда-то в пространство между отцом и Данатом. В ее голосе не было ни злости, ни раскаяния, и Маати снова вспомнил, почему всегда ей восхищался.
– Да, – вздохнула она, – андат нас перехитрил. Все мы, начиная с Ашти Бег и заканчивая мной, хотели видеть в нем ребенка. Мы понимали, что это не так. Знали, что он – мысли и желания Вандзит, облеченные в плоть, но…
Она развела руками. Это была не поза, и все равно движение вышло красноречивым.
– Что же ему нужно? – спросил Данат. – Если он и правда желает смерти Вандзит, почему не помог вам? Ведь так он сразу получил бы свободу.
– А если он хочет не только свободы? – оглянулась через плечо Идаан, подавая Маати теплую пиалу. – Такое уже бывало. Бессемянный рвался на волю, и в то же время ему нравилось мучить своего поэта. Возможно, Ясный Взор хочет не только смерти Вандзит.
– Чего, например? – спросила Большая Ке.
– Отомстить, – предположила Эя. – Или чтобы она страдала от одиночества. Или…
– Или ему нужна семья, – задумчиво произнесла Ашти Бег. – Если у этого ребенка несколько целей, возможно, он хочет, чтобы никто не стоял между ним и матерью. Вот и решил поссорить ее с нами.
– И все же он стремится на волю, – вставил Маати. Услышав его, Маленькая Ке подвинулась, и старый поэт сел на скамью рядом с ней. – Что бы ни было у него на уме, андату нужна свобода.
Из очага вылетел клуб дыма. Маати хлебнул из пиалы. Это была брага из тростниковой патоки с медом и яблоками. Напиток согрел горло и наполнил грудь теплом.
– А так ли все это важно? – спросила гальтская девушка Ана. – Простите, но, по-моему, всем уже ясно, что Вандзит сумасшедшая. Что толку выяснять, какую форму приняло ее безумие?
– Может, так мы поймем, куда она отправилась и чего от нее ждать? – предположила Маленькая Ке.
– Ана права, – сказал Данат. – Гадать не запрещается, но есть вещи, которые мы знаем наверняка. Вандзит сбежала прошлой ночью. Отсюда до того места полдня пути по реке на север. Если она решит двигаться вверх по течению, наймет лодку. Если вниз – тоже. Или сделает плот. А может, пойдет пешком на восток. Как насчет предместий? Что, если там ее кто-то приютил?
Все молчали.
– Поговорю с хозяйкой, – сказал юноша. – Она должна хорошо знать эти места.
Как знакомо, подумал Маати. Снова они сидят и ломают голову над сложнейшей задачей. Ему вспомнилась школа, стены, исписанные мелом. Все предлагали свои решения или толкования, задавали вопросы друг другу. Как ни странно, это сходство успокоило поэта.
Молчал только Ота.
Они засиделись допоздна. Все понимали, что Вандзит необходимо найти поскорее, иначе она уйдет слишком далеко или погибнет в глуши. Ана и Маленькая Ке спорили, нужно ли спасать девушку. Маленькая Ке выступала за быструю смерть, Ана хотела попытать счастья – может, хозяйка андата согласится вернуть гальтам зрение. Данат считал, сколько дней нужно, чтобы доплыть до Утани и обратно, и какой отряд получится собрать.
– Есть еще один выбор, – сказала Эя, глядя в пустоту мутными, как жемчужины, глазами. – Я подготовила пленение. Андата зовут Израненный. Если все получится, у нас будет способ вылечить гальтов.
Ана повернулась, на ее лице была написана такая надежда, что Маати было жаль ее разрушить.
– Нет, – сказал он. – Ничего не выйдет. Даже если ты выучила пленение наизусть, мы не проверили его, а дощечки Вандзит уничтожила.
– Но если гальты смогут видеть… – начал Данат.
– Вандзит ослепит их снова. Израненный и Ясный Взор будут по очереди влиять на людей. Потом Эя попробует кого-нибудь вылечить в тот самый миг, когда Вандзит лишит его зрения, и только боги ведают, что тогда произойдет. А самое главное, Эя может погибнуть.
– Но вдруг у нее все получится, – заметила Идаан.
– Испытывать судьбу я не стану.
Ота хмуро слушал, поглядывая на огонь, но о чем думал император, все узнали только утром.
На рассвете гостиница преобразилась. В раскрытые ставни хлынуло солнце, в его лучах скамьи, столы и закопченные стены уже не производили такого гнетущего впечатления. Очаг по-прежнему дымил, но холодный сквознячок, летавший по комнатам, освежал воздух. На завтрак