– Я не смогу пленить андата, Маати-кво. Может, от меня была какая-то польза, а может, нет. Но мы оба знаем, что у меня ничего не выйдет.
– Ты хочешь уйти.
Она взглянула на него, поджав губы и широко раскрыв глаза. Пожалуй, такой ее портрет написал бы художник, которому она не нравится.
– Собери свои вещи, – сказал Маати. – Уходи, пока мы не сели в лодку.
Она изобразила позу повиновения, но робко, испуганно. Маати кивнул.
– Я скажу Вандзит, что Эе нужен особый корень, который растет только на юге. Я послал тебя за ним, и мы встретимся в Утани. Вандзит не догадается, в чем истинная причина.
– Спасибо, – с облегчением вздохнула Ирит. – Простите меня.
– Не медли. Времени мало.
Ирит выбежала, всплескивая руками так, что казалось, будто они живут сами по себе. Поэт сидел в густеющих сумерках, пил чай и старался убедить себя, что к нему возвращаются силы. Он просто поддался страху. Он не терял сознания. Все хорошо. Когда Эя и Маленькая Ке пришли за Вандзит и андатом, Маати почти себе поверил.
Узнав об отъезде Ирит, Эя не сказала ни слова. Большая и Маленькая Ке переглянулись и продолжили носить ящики в лодку. Вандзит лишь кивнула, ушла с андатом на нос и села там, глядя на реку.
Лодка была шагов пятнадцать в длину и двенадцать в ширину. Она низко сидела в воде. На корме хранился уголь, стоял котел, приводивший в движение колесо с широкими лопастями. Правил судном и следил за огнем в печи старик с тонкой морщинистой кожей. Когда он отдыхал, за дело брался помощник, наверное сын. Оба ни с кем не заговаривали, и даже ребенок, вертевшийся на руках у Вандзит, их не удивил.
Когда все поднялись на борт, а вещи привязали, Эя изобразила позу полной готовности. Молодой лодочник певучим голосом крикнул, чтобы отвязали канаты. С берега отозвался служитель пристани. Котел грозно запыхтел, колесо повернулось, мощно загребая воду, и они отчалили. Маати казалось, что дует ветерок, но, скорее всего, просто лодка шла очень быстро. Эя сидела рядом с поэтом и проверяла его пульс.
– Мы сказали, что ребенка родила девушка из Западного края от утхайемца. Вандзит – нянька.
Маати кивнул. Они отлично придумали. Вандзит повернула голову, услышав свое имя. Глаза у нее были чистые, и все равно поэту почудилось, что она плакала. Эя с озабоченным видом щипала до белизны его пальцы, а потом смотрела, как быстро возвращается в них кровь.
– Она говорила о твоих дощечках, – сказал Маати. – Ты много времени над ними проводишь. Как идет работа?
– Когда пишу, стараюсь нажимать посильнее, чтобы можно было нащупать буквы, – шепнула Эя. – Я и не думала, что это мне так поможет. Кажется, я знаю, как улучшить саму грамматику. Придется сделать еще один черновик, но… С тобой все хорошо?
– Что? Да. Все в порядке.
– Устал?
– Конечно. Я ведь старик. Слишком долгая у нас дорога, и я…
Выпустил на волю безумного поэта, подумал он. Вся жестокость и уловки дая-кво, все страдания, которые мне пришлось вынести, были не напрасны. Лишь благодаря этому такие, как Вандзит, не получали силу андатов. А я ничего не понимал.
Словно прочитав его мысли, Эя посмотрела на Вандзит. Солнце сверкало на волнах, окружая темную, сгорбленную фигурку девушки бело-золотым сиянием. Маати отвернулся, но образ еще долго плыл у него перед глазами – на что бы поэт ни взглянул, он видел Вандзит в белых одеждах скорби, окруженную чернотой там, где раньше был свет.
– Пойду заварю твое снадобье, – мрачно сказала Эя. – Отдыхай.
– Эя-кя, нам… нужно ее убить.
Она обернулась с застывшим лицом. Поэт незаметно указал в сторону Вандзит, рука дрожала.
– Нужно знать наверняка, что во время пленения тебе ничто не угрожает. По крайней мере, извне. Ты ведь… Ты понимаешь.
Эя вздохнула.
– В Лати я знала одну целительницу, – произнесла она задумчиво. – Та как-то рассказала мне историю. О мужчине, который подхватил заразный недуг. Он был хорошим человеком, все его любили. Это случилось давно, и у него были дети. Он пошел на охоту, а когда вернулся, слег. Целительница сказала его родным, чтобы они его задушили, а тело сожгли. Его убивали на глазах у детей, те кричали от ужаса. После этого целительница много лет не могла спать спокойно.
Эя смотрела перед собой, гордо подняв голову, словно бросала вызов кому-то. Человеку, богу или судьбе.
– Ты хочешь сказать, что она не виновата, – шепнул Маати, не упоминая имени Вандзит. – Это девочка, у которой на глазах убили семью. Одинокая женщина, которая хотела ребенка и не могла родить. Если с ней что-то не так, в этом нет ее вины.
Эя изобразила позу несогласия.
– Я хочу сказать, какие бы кошмары ни снились той целительнице, она спасла детям жизнь. Я знаю кое-какие травы. Когда остановимся на ночлег, я их поищу и обо всем позабочусь.
– Нет. Нет, я сам должен. Кому как не мне…
– Нужно действовать быстро, чтобы она не успела догадаться. У тебя не выйдет.
Маати изобразил позу вызова, но Эя ласково сложила его руки.
– Ты просто надеешься ее спасти.
Она смотрела устало и решительно, совсем как ее отец. Как Ота, который тоже однажды убил поэта.
23
По утрам император вставал совсем разбитым. У него кололо в боку, затекшие суставы ныли не преставая. Хорошо, что паровые телеги позволяли поспать ладонь-другую ближе к полудню или после обеда, иначе пришлось бы туго.
В дороге их нагнал посыльный, одетый в цвета Дома Сиянти и забрызганный грязью до пояса. Теперь его конь трусил рядом с повозками, отдыхая после скачки, а всадник ждал ответов. Он привез не меньше дюжины писем, но торопился лишь из-за одного. Это было послание на желтоватой бумаге, сшитое черной нитью и скрепленное печатью Баласара Джайса. Ота покачивался в седле, никак не решаясь ее сломать.
Он вырвал нить и развернул страницы. Пробежал глазами строчки, потом стал читать внимательнее, медленно сознавая весь их смысл. Наконец император спрятал письмо в рукав. На сердце лег тяжкий камень.
Данат подъехал ближе и сложил руки в позе вопроса и сочувствия. Юноша не знал, что случилось, но уже понял: вести дурные.
– Чабури-Тан. – Ота начал с меньшей потери. – Города больше нет. Разграблен и сожжен. То ли наемники переметнулись к врагу, то ли просто сложили оружие, но итог один. Пираты вывезли что смогли, остальное спалили.
– А флот?
Император поглядел на дорогу. Солнце растопило снег