Все еще уязвленный словами отца, Найвер слушал вполуха.
— Как ты можешь разочаровываться во мне за то, что я пошел по твоим стопам? Ты был тем, кто вложил мне в руку меч! Ты был тем, кто сказал мне, что быть чистокровным воином — высшая честь, что нет ничего важнее, чем заслужить место в Высоком Зале!
— Это же просто красивые слова! Мой отец сказал мне то же самое, точно так же, как его отец сказал ему. — Бешиссенер пожал плечами. — Я был неправ. Откуда мне было знать что ты воспримешь все так буквально?
Найвер уставился на отца. Ты был неправ? Никогда за все свои годы он и представить себе не мог, что такое возможно.
— Я... я... вся моя жизнь...
— Я умер, не дожив до тридцати лет, — проворчал Бешиссенер, свирепо глядя на своего сына. — Что заставило тебя думать, что это был правильный путь? Тебе никто не сказал, как я умер? — Его кулаки сжались на столе. — Какой-то ублюдок из Гегнера пырнул меня ножом в бок, когда я срал! Я даже не знал, что он там; должно быть, прятался в кустах. А потом, когда он понял, что поблизости есть другие воины Хейма, он убежал. Мои друзья погнались за ним и оставили меня лежать там. Ублюдки так и не вернулись. Я провел три гребаных дня, умирая в агонии, когда рана в моем животе загноилась.
— Ты так и не вернулся домой, — объяснил Найвер. — Мне сказали, что ты погиб во время битвы и что ты был настоящим героем.
— Ага, героически обосрался, — пробормотал один из дядей, чем заслужил несколько мрачных улыбок.
— Постой! Как тебе удалось убить всего пятерых войнов? — спросил Найвер. — Ты каждый год уходил на войну, и каждый раз тебя не было месяцами.
Бешиссенер поморщился, когда дяди обменялись понимающими взглядами.
— Иногда мы говорили, что отправляемся на войну, а потом разбивали лагерь в лесу, где нас никто не найдет. Я сам был едва старше ребенка, когда ты родился. Я не привык к ответственности и всем этим проклятым слезам. Мне нужно было пространство!
— Ты был моим героем!
— Если есть что-то, чему я научился у своего отца, — сказал отец Найверу, — так это то, что быть отцом — значит разочаровывать. Ты никогда не сможешь оправдать ожидания своих детей.
Потеряв дар речи, Найвер уставился на своего отца. Всю свою жизнь он боготворил этого человека, возвел его в ранг, близкий к божественному. Он не был богом. Он даже не был хорошим отцом.
Я умер, пытаясь быть похожим на него. У него вырвался обиженный звук.
— Я женился на любви всей моей жизни, Листиг. Мы собирались создать семью. Я бы научил своих детей...
Понимание заставило его замолчать.
Все его планы — все его мечты — заключались в том, чтобы жить по примеру отца.
Я собирался рассказать своим детям все то же самое глупое дерьмо, которое говорил мне мой отец. Он бы забил им головы такой же бездумной ложью. Любой, кто следовал путем воина, когда-нибудь присоединился бы к нему здесь, в этом печальном зале, став жертвой глупости своего отца.
— Миссия возмездия! — выкрикнул бескровный, голос эхом разнесся по залу. Молодая женщина выглядела скучающей, поскольку сидящие воины игнорировали ее. — Кто хочет отвечать на молитвы о кровавой мести?
— Я хочу, — ответил Найвер. Он должен был уйти от своего отца.
— Пустая трата времени, — проворчал Бешиссенер. — Ты, вероятно, закончишь тем, что убьешь какого-нибудь бедолагу за то, что его собака нагадила на чью-то лужайку.
Найвер не слушал.
— Что я должен делать? — потребовал он от бескровного.
— Просто месть, — сказала молодая женщина. — Если честно, Бога, зацикленного исключительно на мести, не очень интересуют детали.
* * *
Найвер стоял позади Листиг, когда она опустилась на колени перед очагом, склонив голову в молитве. Поленья горели и потрескивали, но он не чувствовал тепла. Ее светлые волосы, обычно заплетенные в тугие и безупречные косы, спадали спутанными прядями по спине. На ней были грязная рубашка и свободная юбка, заляпанные кровью от того, что она натворила ранее.
— Раче, — взмолился Листиг, — Повелитель Возмездия. Каждую ночь я умоляю тебя отомстить тому, кто причинил мне зло, и каждое утро я просыпаюсь разочарованной. Лгут ли священники? Ты вообще настоящий?!
Сердце Найвера разрывалось на части, а слезы текли ручьем. Хотела ли она отомстить ему за то, что он бросил ее, за то, что не смог вернуться? Если так, он дарует ей эту месть и падет от своего собственного меча. Все, что она захочет, в чем бы она ни нуждалась, он даст ей. Это всегда было правдой, но теперь было нечто большее. Он был здесь не как ее муж, а как слуга их Бога, чтобы ответить на ее молитвы.
— Листиг, — выдавил он срывающимся голосом, — Я здесь, чтобы послужить местью Раче.
Листиг развернулась и в страхе отскочила назад. Широко раскрыв блестящие голубые глаза, она уставилась на него, шевеля губами.
— Ты?! Но как, любимый?
— Прости, любовь моя, — сказал он. — Это не так просто объяснить.
А потом она вскочила на ноги и заключила его в одно из тех крепких объятий, которыми всегда обнимала, когда он надолго уезжал. Она пролетела сквозь Найвера и рухнула на пол позади него.
— Ой, — проворчала она, поднимаясь на ноги и отряхиваясь. Она изучающе посмотрела на него, протянув руку, чтобы провести по его груди. Вытирая слезы, она сказала: — Ты похудел.
Во всяком случае, он чувствовал, что бремя на его душе возросло и словно камень упало. Тяжесть.
— Я...
Ему хотелось прикоснуться к ней, ощутить твердость ее мышц и мягкость изгибов тела. Там, где от нее всегда пахло деревом и медом, он не обнаружил никакого запаха. Хуже того, какая-то потребность действовать укоренилась в его нутре. Будучи инструментом воли Раче, он не мог оставаться здесь надолго. Он должен был отомстить по просьбе Листиг и вернуться к мертвым.
— Я умер и очнулся в Зале Войнов Раче. Я убил... — Он не мог этого сказать, не мог признаться в своем преступлении.