Отпустив сестру, он нырнул в толпу.
Он пробыл там достаточно долго, чтобы его отъезд не привлек внимания. Когда все, казалось, отвлеклись, он нырнул в палатку, которую делил с отцом и сестрой. Вещи отца уже были собраны и разложены на его спальном матрасе.
Чезарет схватил свой дорожный рюкзак и запихнул в него спальный мешок. Он также положил немного сушеного мяса, висевшего в задней части палатки. Он хотел путешествовать налегке, и небольшой голод только обострил бы его чувства. Костяной кинжал с гладкой рукоятью он заткнул за пояс. Взяв седельный топор(Табарзин), он проверил лезвие и нашел его острым. Отец всегда хорошо заботился о своем оружии.
Я тоже буду, — пообещал он сам себе.
На рукояти виднелась засохшая кровь.
Это, должно быть, от отца.
Чезарет потратил бы все камни мира, чтобы все исправить и вернуть отца к жизни.
Ему было приятно держать топор в руках, как будто он был вырезан только для его пальцев. Он ощущал его тяжесть в своих костях, глубоко в своей душе. Его семья носила этот камень и владела этим оружием на протяжении многих поколений.
Наконец, он надел кожаную петлю на шею и позволил камням повиснуть у него под рубашкой, на коже.
Я действительно собираюсь отправиться в путь один?
Да, это так.
Холодная каменная уверенность наполнила его сердце.
Собираюсь ли я охотиться и убить трех киевских войнов?
Без колебаний, — ответил он.
Взяв седло и перекинув его через плечо, Чезарет выглянул из-за полога палатки, чтобы посмотреть, не смотрит ли кто в его сторону. Несколько человек поблизости были поглощены беседой, без сомнения, обсуждая как сестринскую щедрость, так и его собственный блестящий выбор. Он выскользнул из палатки, борясь с желанием убежать, и направился к загону, где паслись пони. Официально сестра поделилась только камнями, а не пони. Но Чезарет был уверен что она поймет и простит его. Как только он приблизился, Йилдирим заржал и затопал ногами, ему тоже не терпелось поскорее уйти. Прошло мгновение — животное было оседлано, а отцовский топор водружен на место, Чезарет вскочил Йилдириму на спину. Он пригнулся к шее пони, чтобы его не увидели те, кто был за забором.
— Мы едем на восток, навстречу возмездию, — сказал он Йилдириму, почесывая за ушами. — Поездка будет тяжелой. Ты готов?
Пони фыркнул, как бы говоря: "Поехали уже!"
Йилдрим с легкостью перепрыгнул через забор, и они понеслись галопом по лугам и полям.
* * *
Солнце начало клониться к закату еще до того, как Чезарет добрался до места, где было найдено изуродованное тело его отца. Иссушенная жаждой земля выпила пролитую кровь, и теперь осталась только запекшаяся трава, уже почерневшая от гнили. Спешившись, он осмотрел вытоптанное место.
Я не знаю, почему я испугался. Почему сразу не решился на погоню и месть?
Это ничем не отличалось от охоты на кроликов. Он подумал об этом и решил, что, возможно, это больше похоже на охоту на медведя или волков. Его добыча была опасна, и ее нельзя было недооценивать.
Они будут мертвы прежде, чем поймут кто их убил.
Вспомнив свою мысль оставить одного из киевлян в качестве урока, он ухмыльнулся. Во-первых, он сделает все то же, что они сделали с его отцом, и в тысячу раз хуже. Киевлянам теперь точно не поздоровиться. Они сто раз пожалеют о своем варварском решении напасть на старика.
Чезаерет отвлекся от мыслей об мести и посмотрел под ноги. Следы вели на восток, к реке Гушлу, и он снова сел на Йилдирима и отправился в путь, не колеблясь между храбростью и своим новым умением обращаться с седельным топором, он чувствовал себя неуязвимым. Сколько киевских войнов пало, от руки храбрых и умелых войнов?
Десятки. Может быть, сотни. Но эти три, однако, были бы самыми важными.
И, возможно, если Бай-Ульген (Бог Милосердия в Тюркской мифологии, сын Кайра хана), сочтет нужным, один из тех, на кого он охотился, сможет выбрать собственные камни, поминая собратьев. Он ухмыльнулся, представив гордость Кардес за достижение ее младшего брата. Если он вернется с редкой и ценной чертой характера, возможно, она воспользуется отцовскими камнями, чтобы рассказать историю о своем брате, которая будет жить дольше его лет. Чезарет был почти уверен, что про него будут слагать легенды.
Он мчался на восток, доводя пони до изнеможения, прежде чем, наконец, позволил ему замедлить ход. Даже у могучего Йилдирима есть пределы, и убить такого ценного скакуна было бы неловко и опрометчиво.
Когда солнце село у него за спиной, окрасив небо в багровый цвет свежей крови, он спешился и повел пони за собой.
Час спустя, идя в темноте, он почувствовал вонь человеческого дерьма, И ему не потребовалось много времени, чтобы отследить по запаху место, где киевлянин справил нужду. Сейчас этот поганый убийца лежал на боку. Чезарет подкрался как можно тише и ткнул в спину киевлянина кончиком костяного кинжала. Тело было свежим, все еще мягким. Его жертва не вскочила, не закричала и не убежала, не помчалась обратно, чтобы пересечь реку Гушлу, разделяющую их племена. Воин не шевелился. Чезарет схватил его за плечо и развернул к себе, и лишь увидев пропитанную кровью рубашку из оленьей кожи, он понял почему киевлянин не сопротивлялся.
Он вспомнил кровь на своем топоре. Выходит отец ранил по крайней мере одного из них. Грудь Чезарета наполнилась гордостью, и на глаза навернулись слезы. Он удивленно моргнул, не в силах вспомнить, когда плакал в последний раз, а затем, рыдая, рухнул на землю.
Моего отца больше нет.
Эта мысль повторялась снова и снова, наполняя его страданием. Он был так зол, так поглощен желанием отомстить и пониманием того, что был слишком труслив, чтобы добиться этого, что не остановился, чтобы признать потерю. Чезарет опустил голову, закрыв лицо руками, и пожалел, что Кардес нет рядом, чтобы разделить его боль. Их отец был не только хорошим рассказчиком, но еще и мог постоять за себя.
Когда слезы, наконец, прошли, он выдавил из себя улыбку и потянулся за голубым камнем под рубашкой. Он думал, храбрость защитит