Лодку потряс зверский вопль раненого в задницу гиппопотама. Причём крупного, злого и крайне возбуждённого.
Дверь распахнулась.
Следом в отсек начал проникать запах. Не просто запах — явление. Масштабное, настойчивое, с характером. Оно уверенно распространялось по лодке, не спрашивая разрешения и не признавая границ, превращая замкнутое пространство подлодки в место, непригодное для жизни.
По отсекам быстрее пожара разнеслась новость, что второй не стравил баллон. Опять не стравил.
«Слон» внимательно посмотрел на Лёху, покачал головой и произнёс:
— Ты тут часа два уже как и не отлучался!
Лёха затравленно кивнул.
— Аварийное всплытие, вахту на мостик! — командир решил, что итальянские эсминцы и самолёты — меньшее зло.
Через три дня из ошвартовавшейся у пирса Гибралтара лодки вылез помятый, со всех сторон помятый и местами подозрительно попахивающий лётчик.
Он закинул рюкзак на спину, с чувством пожал руки этим отчаянным людям на мостике. Даже старпому.
Правда, потом аккуратно и незаметно обтёр ладонь о штаны.
Оглянулся на лодку, сплюнул в акваторию порта и с чувством, от души произнёс:
— Никогда! Никогда больше!
Ещё раз посмотрел на «Пандору», как человек, который туда точно больше не полезет ни за какие деньги.
Помолчал, поправил ремень и добавил, морщась:
— Рождённый летать… обгадиться… тьфу… нырять не может!
Глава 10
Толстячок
Первая половина августа 1940 года. Ангар на краю аэродрома Гибралтара.
Этому самолёту судьба уготовила приключения с самого рождения. Сделанный одним из первых, он прошёл полный цикл заводских издевательств: его переделывали несколько раз, меняя двигатели, крылья и вооружение с такой лёгкостью, будто он был не боевой машиной, а подопытным кроликом главного конструктора.
В какой-то момент его показали французам. Галлы, люди эмоциональные и лёгкие на подъём, всплеснули руками, подписали контракт и немедленно потребовали переделать самолёт под себя. Появилась метрическая приборная панель, идиотский рычаг газа, работающий наоборот, и семь с половиной миллиметров в крыльях — калибр, который внушал противнику скорее недоумение, чем страх.
Самолёт почти включили в состав отгрузки.
Но тут появились улыбающиеся, весёлые и кудрявые потомки эллинов — продавцы масла и оливок, любители военных контрактов с приписками мелким, но судьбоносным шрифтом. Греки подписали контракт 8 мая 1940 года, когда во Франции всё стало очень неоднозначно, а в воздухе запахло не только цветущими садами, но и порохом. И, как люди хозяйственные, выторговали в качестве скидки поставку одного самолёта в течение месяца «из наличия». Для тестов, обучения — да фиг его знает, для чего им он потребовался.
Грумман вздохнул и принялся переделывать аэроплан обратно — теперь уже под греческие хотелки. Вкрячил аж четыре 12,7-мм пулемёта: два синхронных, стреляющих через винт, и по одному в каждое крыло. Чтобы потомки богов могли встретить врага так, как их прадеды встречали персов.
Загрузив огромные ящики на корабль, идущий в Афины, груммановцы выдохнули, перекрестились и начали клепать серийные самолёты для всех, кто надумал воевать.
А транспорт где-то западнее Гибралтара встретил подводную лодку. Немецкие подводники, люди бережливые, всадили в борт с десяток 88-мм снарядов — и быть бы кораблю на морском дне, но английский сторожевик вписался в спор. Скособоченный, дырявый, полуживой транспорт дотянули до бухты Гибралтара и разгрузили.
Британцы некоторое время с удивлением переписывались с союзными греками, и греки, у которых к тому моменту забот хватало и без этого единичного самолёта, махнули рукой. Британцы его просто выкупили. А потом спихнули в Адмиралтейство, присовокупив короткую резолюцию: «Вам больше всех надо в этом Гибралтаре, вот и разбирайтесь».
Так в ангаре на краю лётного поля материализовался одинокий «толстячок». Короткий, коренастый, с толстым носом и неуклюжими, несгибаемыми крыльями — он стоял на своих мощных лапах и в некотором удивлении рассматривал нашего героя.
А наш герой, надо сказать, рассматривал Грумман F4F «Уайлдкэт» с не меньшим удивлением.
И думал о том, что война — это, конечно, трагедия. Но иногда она устраивает такие комедии, что хоть стой, хоть падай.
Лёха глянул на этого заморского толстячка и невольно усмехнулся. В памяти всплыл его французский Кертис 75, тоже из демонстрационных, и, надо признать, Лёха вспоминал его с любовью. А всего-то пару часов назад.
Первая половина августа 1940 года. Штаб флота, Гибралтар.
Первое, что сделал наш герой, сойдя с борта — или, точнее, выбравшись из люка подводной лодки, — это направился в баню. И там, не торопясь, с чувством и расстановкой, провёл, пожалуй, одни из лучших трёх часов в своей жизни, словно заново родился, только без лишнего шума и крика.
Справедливо рассудив, что чистота — это тоже вложение, и притом весьма выгодное, он не забыл заглянуть к цирюльнику. Там его лохмы привели в порядок, усы подровняли с должной серьёзностью, а с бородой он расстался без особых сожалений, как с временной, но затянувшейся ошибкой.
Форму отчистили и кое-как привели в чувство, придав ей вид, который при определённой доле воображения можно было назвать уставным. Прикупив новую флотскую фуражку — благо дефицита в них не наблюдалось, — он с почти торжественным видом отправил прежнюю в небытие, как символ прошедших лишений.
После чего, вполне довольный собой и окружающим миром, направил свои ботинки в сторону штаба.
Лёха оторвал свой отмытый зад со скамьи в приёмной начальника флотской авиации Гибралтара, и коммодор жестом фокусника, который сам не верит в собственный номер, указал на дверь.
В кабинете за эти две недели не изменилось ровным счётом ничего. Та же карта на стене, те же папки, сложенные с видом вечной занятости, и та же муха, которая, видимо, так и не нашла выхода и, похоже, окончательно смирилась с судьбой. Лёха её узнал.
Его подробно расспросили про доставку «Харрикейнов» и ситуацию на Мальте. Коммодор слушал, кивал, иногда делал пометки, словно всё это имело какой-то порядок и поддавалось учёту. Потом сел за стол, помолчал, постучал пальцем по пепельнице и наконец произнёс с выражением человека, которого только что слегка подвели высшие силы:
— В Адмиралтействе, — грустно сказал он, — помнят о вашем существовании и настаивают на вашем безотлагательном прибытии в Портсмут.
— Да, сэр, — осторожно ответил Лёха, не спеша радоваться.
— Проблема в том, что пилотов у нас нет. Совсем. Вообще. А те, что есть, — он махнул рукой куда-то в сторону окна, — нужны здесь.
— Конечно, сэр, — ещё осторожнее согласился Лёха, уже чувствуя, как подозрительно всё начинает клониться на бок.
— Я знаю, вы садились на авианосец…
— Исключительно… — начал было Лёха, но его тут же перебили.
— И взлетали с него, — спокойно продолжил коммодор. — Волею судеб у нас образовался один флотский Грумман «Уайлдкэт». Мне только сейчас доложили о готовности. И не спрашивайте, — он поднял руку, не давая возразить, — в этом дурдоме я сам перестаю понимать, что происходит. Французский заказ, греческий контракт… чёрт его знает. Есть приказ срочно доставить его в Портсмут.
Лёха на секунду замолчал, прикинул расстояние и внутренне присвистнул.
— Вряд ли он долетит, сэр. Далековато. Разве что в Португалии на дозаправку садиться…
— Нет, там слишком велико влияние испанцев, — отрезал коммодор. — Это полностью готовый флотский истребитель. Сядете на «Аргус». Он сейчас примерно в ста милях от Гибралтара и идёт в Англию.
— Сэр? — Лёха на секунду решил, что ослышался.
— День вам на ознакомление с самолётом, и завтра сядете на палубу «Аргуса». Не затягивайте, он, конечно, не рысак, но каждый час честно делает свои мили. В Портсмуте передадите самолёт, — коммодор протянул запечатанный конверт. — Это всё.