лось их то и дело будить и ругать, этот, судя по голосу казах или узбек, не ожидая вопросов начальства, сам докладывал о том, что слышит, ни на минуту не отнимая трубки от уха, слушал все разговоры на проводе.
Больше других разговаривал с бригадами и дивизиями начальник штаба полковник Гасилевский. Казах это заметил и обращался главным образом к нему.
Вот он говорит:
— Товарищ полковник, обстановка изменилась: на юго-западной опушке стреляют артиллерия и пулеметы, слышен шум моторов. Это не мне доложили, я подслушал донесение.
Начштаба Гасилевский утомлен до предела, лицо у него одутловатое, обрюзгшее, точно оно отсырело в блиндаже. Когда убрали со столика остатки завтрака, он улучил минутку и побрился. Стало еще заметнее, что у него грязные уши и шея. Гасилевский — воспитанный, очень вежливый человек, когда ему приходится возвышать голос и кричать на кого-нибудь в телефон (иначе перебивают на проводе), у него делается страдальческое лицо, точно его тошнит от своей же грубости.
Казах передал трубку Поростаеву. Поростаев внимательно выслушал кого-то и сказал:
— Рубцов, я все понял, теперь ты слушай меня: в семнадцать-восемнадцать— ко мне, находится в районе пункта, из которого я переехал, и три километра южнее. Испытывает затруднение в пробках. Хозяин двадцать семь. Он был у меня, получил предварительную кляксу. Все!
Так же непонятно для меня говорил с кем-то и Гасилевский, только короче.
За час до наступления все звонки прекратились. В подземелье блиндажа, под несколькими накатами, не слышно было никаких звуков войны. Все стали вдруг молчаливыми, как бы ушли в самих себя. Молчал и невидимый в своем темном углу казах: он чутко улавливал общее настроение. Я заметил, что все присутствующие — Поростаев, Гасилевский, начальник артиллерии полковник Кунак, военком Ломоносов и даже телефонист, тот, которого я мог видеть,— все смотрят на пламя медного светильника, словно это был какой-то неведомый золотой цветок, только что впервые в жизни увиденный.
Начальник артиллерии, внешне самый аккуратный человек в блиндаже, пощупав рукою безукоризненно прямой пробор посередине головы, сказал полковнику Гасилев-скому:
— Виктор Александрович, вы обратили внимание — последние немецкие приказы носят описательный характер?
— Инструктивный.
— Да: «Если так, то вот так, если так, то вот это...»
— На все случаи жизни.
В это время что-то слабо дрогнуло у нас под ногами, и сразу же стала слышна артиллерия.
Поростаев сказал:
— Пошли!
И мы все посмотрели каждый на свое запястье: ровно 18. 00. А минут через десять сразу заработали все три телефона, и опять стало казаться, что главное действующее лицо в блиндаже — невидимый в темном углу казах.
Поростаев все чаще брал трубку. Голос его окреп, исчезло сонливое выражение лица, усталости как не бывало, глаза загорелись. После первого мата Поростаев оглянулся на меня и сказал:
— Вот так и привыкаешь к матерной ругани. А после войны приедешь в Москву, пойдешь в гости, хозяйка даст тебе полную тарелку солянки, а ложку забудет,— ударишь кулаком по столу так, что все вилки воткнутся в потолок, и крикнешь: «Так вашу мать и так вашу мать, а где ж моя ложка?!»
Начальник артиллерии задохнулся от смеха, молча затрясся, а потом захохотал во все горло, так что заметалось пламя светильника. Начштаба Гасилевский быстро поднял руки и и загородил ладонями огонек.
Шутка Поростаева прорвала какую-то плотину, которая заставляла начальника артиллерии молчать, и он ни с того ни с сего начал рассказывать анекдот.
— Однажды поп и раввин ехали в мягком вагоне...— сказал он, но тут его вызвали к телефону.
Он торопливо начал кричать в трубку, и казалось, что он злится, потому что ему не дают закончить анекдот:
— Сумасшедший — ты не туда смотришь... Зачем тебе глаза? А, что? Я же накрою своих... Не психуй — это уставом не предусмотрено!
Окончив разговор, начальник артиллерии опять сказал:
2 В. Ковалевский
33
— Однажды поп и раввин ехали в мягком вагоне...
И опять его вызвали к аппарату.
Минут через двадцать серия первых утробных толчков дошла по земле до блиндажа. Начальник артиллерии выругался черным словом и сказал:
— Начал бомбить, бродяга!
Поростаев посмотрел в темный угол и спокойно сказал, словно он просил, а не приказывал:
— Ну-ка, позвони на передовую — бомбит, кажется.
Казах закричал:
— Алло! «Ласточка»! Слушай сюда! Как там в смысле воздуха? Понятно, понятно. Повторяю. Двадцать четыре «юнкерса» построились кругом и молотят нашу пехоту. По очереди пикируют, отбомбятся, опять занимают свое место в кругу, потом опускаются до бреющего и поливают из пушек и пулеметов.
— Дайте мне Рубцова! — попросил Поростаев.
Гасилевский сам вызвал «Африку» и передал трубку По-ростаеву.
— Рубцов? Поростаев говорит. Ну как дела? А где войска у вас? У самой деревни? Есть шанс, что ворвутся в деревню? Алло! Оставьте там! Алло, Рубцов. Ну, когда будет решающее? Стыдно тебе, Рубцов, ты не ребенок, что ты просишь? У меня нет в кармане авиации. Фу! Не дают разговаривать. Уйдите к чертовой матери с провода! Алло! Рубцов? Если не поднимаются, иди сам вперед и поднимай сам! У меня все!
Поростаев еще не закончил, а Гасилевский уже держал наготове другую трубку:
— Балабуха хочет с вами говорить.
— Балабуха, ну как дела? — спросил Поростаев.— Высотку заняли? Ну, дальше, дальше... Что? Что? Голову не дает поднять? А вы ползите, не поднимая головы... Перестаньте клянчить... Мы с вами старики... Нет у меня крыльев!.. Хорошо! Сыграет вам «катюша», если не можете жить без музыки. Возьмите высотку,— я не требую, чтобы вы взяли Казбек с Араратом,— доползите до 45 — 46. Больше от вас ничего не ждут. У меня все!
Поростаев обернулся к начальнику артиллерии и сказал:
— Полковник, сыграйте им на гитаре, успокойте им душу!
Начальник артиллерии прижался ухом к трубке, лицо его стало совершенно отсутствующим, и, когда он отдавал команду, казалось, что он видит цель, по которой сейчас ударит «катюша».
Тут же заговорил темный угол, по обыкновению не ожидая вопросов:
— Справа заходят семнадцать... пикируют район высотки... Слева еще шесть... Наша пехота лежит... Заходят на второй круг, включили сирены... пикируют...
Минут пять длилось полное молчание. Ни одного звонка. Никто ни разу не открыл рта. Потом опять голос казаха, в нем оттенки восхищения:
— Наша одна «коробка» вошла в деревню. Немцы бегут через