Помолчав, он сказал вне всякой связи:
— Как человек некрасивый, я хочу верить, что мне доступны красивые женщины, поэтому я избегаю некрасивых.
У этого человека есть на все быстрый и своеобразный ответ. Его несчастье в том, что он не имеет руководящего стержня, целенаправленности. Он скептик и циник, но по существу ему бы следовало «петь молитву жизни». Что сломало его? Он глушит чувство своей неполноценности, маскирует его сквернословием и испусканием яда и смрада.
Он хорошо говорил о воспитании сына. Сказал, что воюет за отца, которого стронули с места и не дали спокойно умереть, и за сына, которого он сейчас не имеет возможности воспитывать.
Признался, что у него не может быть счастливой семейной жизни. А нормальное воспитание может быть только в семье.
Не чувствует он себя хорошим воспитателем и потому, что хорошо воспитать может только тот, кто отказался уже от самого себя, для которого что-то свое уже недостижимо. Таким образом, для каждого человека воспитание сына—это одновременно и акт безнадежности и в то же время надежды.
— Я бы хотел научить сына любви к жизни. Научить его слышать и видеть, воспринимать жизнь как можно шире и глубже, всеми гранями. Я бы не стал ничего ему ни навязывать, ни искривлять его роста. Пускай бы развивался таким, как это ему свойственно. Я бы не ждал от него, чтобы он был обязательно деятелем, ведущим за собой. Нет. Меня удовлетворило бы, если бы он был спокойным, вдумчивым созерцателем, который понимает и чувствует всю глубину жизни. В воспитании сына надо отдавать все свое горение, все свои стремления, а это возможно только тогда, когда откажешься от самого себя.
Не меньше километра мы прошли молча. Он убыстрил шаги. По-видимому, теперь ему хотелось остаться одному. Я взглянул на него. Меня поразила его бледность, словно он лишился сил оттого, что был так откровенен. Черты лица его обострились, он стал еще более некрасивым: на иссиня-блед-ных щеках густо проступила неряшливая щетина — сегодня он не побрился. Остановившись, он сунул мне руку, давая понять, что нам пора расстаться. На прощанье он сказал:
— Человечество, три тысячи лет истекая слюною, потом и кровью, куда-то стремилось. Вечная спешка и суета. Собственно говоря, ему теперь больше ничего не надо. Лет пятьдесят просто спокойно пожить. Не надо развивать больше никакой философии — уже все есть, имеется все на любые вкусы. Надо просто спокойно пожить лет пятьдесят.
13 февраля. Красная Нива.
Уже третий день хожу с Кобликом по военным дорогам, на этот раз по ближним тылам.
Мы вышли из Озерков 14-го й пошли пешком. Коблик начал разговор о преподавании истории, об опыте предшествующих поколений. Он сказал:
— Мы плохо изучаем историю. На всем земном шаре плохо используют опыт предшествующего поколения.
Я ответил:
— Емкость человеческого сознания ограничена. От предшествующего опыта, от истории мозг человека усваивает лишь самое необходимое. Остальное отмирает в памяти, выбрасывается организмом. Главное ограничение в использовании предшествующего опыта — сама природа человека. В этом тайна жизни и ее прелесть. Опыт отцов усваивается детьми в разумно ограниченной дозе. Спасительный закон таков, что ребенок воспринимает все заново, с первозданной свежестью, как будто до него вселенная не существовала.
Коблик ничего не ответил. Мы молча прошли под серым пасмурным небом еще километра полтора. Березы и ели то подходили к самой дороге, то отходили, открывая широкие поляны, как паузы на нашем пути для глубокого вздоха.
Я продолжил, как будто не было никакого перерыва:
— Таков закон природы. Человек должен повторять некоторые ошибки своих отцов, дедов и прадедов. Человек имеет право ошибаться. Он никому не хочет передоверять живое ощущение жизненного пути — от рождения до смерти. Он не может отказаться от этого пути только потому, что этот путь уже прошел его отец и многое на этом пути отцу не понравилось. Нет, сын хочет тоже ощущать жизнь с начала и до конца, со всеми ее ошибками и радостями.
Отец прошел по Военно-Сухумской дороге, он восторгался этим маршрутом. Но разве он может сказать сыну: «Что ж, ты не доверяешь мне, тому, что я рассказал тебе о моем опыте на этом пути? Не ходи по этой дороге, я уже все на ней видел, иди по новому пути»? Нет, сын хочет сам все увидеть.
Коблик словно не слушал меня. Он вдруг сказал:
— У человечества нет никакой конечной станции, конечной цели. Оно, как животный вид, придет только к своему концу, к гибели, как, закончив свой жизненный цикл, вымерли ихтиозавры и другие животные.
Я возразил ему:
— А может быть, они вымерли, не завершив цикл, а только из-за изменившихся условий существования. Просто ихтиозаврам с охлаждением климата перестало хватать корма, их стали одолевать другие виды, которые легче приспособились к новым условиям. Если человечество овладеет законами природы — оно станет бессмертным, ибо всегда сможет создать самые выгодные условия для своего существования.
На пути нам попалась срубленная береза. На снегу резко выделялись, как оранжевые брызги, опилки и щепки. Ствол уже был распилен на части. На одном из кругляков мы уселись отдохнуть. Я спросил Коблика:
— Как вы думаете, достигнет ли когда-нибудь человек личного бессмертия?
Коблик ответил:
— У Циолковского есть об этом очень интересные мысли.
— Это того Циолковского, который мечтал о космическом полете на ракетах?
— Да, того. Между прочим, благодаря его идеям создана и наша «катюша». Удивительно своеобразный, яркий мыслитель-фантаст. Он считал, что в околосолнечном пространстве есть более зрелые миры, чем наш, и разумные существа там уже достигли стадии личного бессмертия. Обязательно прочтите его «Научную этику». Много спорного, но основные мысли поразительно интересны.
Я сказал:
— Давайте пофантазируем о бессмертии еще. Если число возможностей бесконечно, значит, человек бессмертен. Иначе — мир конечен: он кончается на смертности человека, на отрицании такой возможности, как бессмертие человека.
Но ведь мир конечен и в том случае, если у него отнять такую возможность, что человек смертен. Лиши мироздание хоть одной возможности (варианта), и этим самым ты признаешь его конечность.
А если ты признаешь бесконечность вселенной как аксиому, как абсолютное положение, то должен признать возможность любых явлений и не только в потенции, а то, что в любой