Вечером — совещание политработников. Докладывали те, кто ездил по батальонам и полкам проверять партработу.
В 7-й гвардейской немцы разгуливали по рубежу довольно-таки свободно — гвардейцы их не беспокоили, стреляли мало. Кто-то из коммунистов заговорил об этом. Созвали партсобрание, обсудили, заклеймили, постановили и прочее. После этого немцы вынуждены были прятаться — гвардейцы стали больше расходовать патронов.
Спрашивается: а где был командир? Неужели он сам не мог навести порядок? Ведь это же преступление! Только загнав немцев в норы и держа их все время в напряжении и страхе, можно морально подавить их.
Надо беспощадно бороться против боязни своею активностью вызвать на себя ответный огонь немцев.
Совещания, уговоры порою в нашей армии подменяют четкий, беспрекословный приказ. Политработа—великое дело, но ее область должна быть обозначена более определенно.
Во время совещания прочли «В последний час». Немцев гонят. В конце концов получится, что они воевали лишь за то, чтобы быть похороненными на советской земле.
Мало снарядов. В одной из батарей артиллеристы заявили о том, что они согласны до конца войны отказаться от зарплаты, лишь бы прислали на эти деньги снаряды.
4 февраля.
Гвардии майор Артемьев сам выстирал себе носовые платки и, развешивая их на двери, сказал:
— Надо скорее все постирать, пока погоны не навесили!
Теперь у нас все время шутки и разговоры о погонах и офицерской чести. Вчера Лисаветский читал всему коллективу тезисы, присланные из Политуправления фронта: «Честь советского офицера». Меня, как старшего, постоянно расспрашивают об офицерстве царской армии.
Часто шутим в столовой, где людно. Смешно бывает, когда в полной тишине, в ожидании, пока подадут первое, раздается мерный хруст сухарей, поданных вместо хлеба. Много смешного и нелепого в жизни командира, если подходить к нашему фронтовому быту лишь с точки зрения старой офицерской чести. Как сохранить погоны, если приходится таскать на плечах вещевой мешок? Как быть, когда приедешь в Москву с чемоданами? Нет ни такси, ни извозчиков, как доставить груз домой,—ведь тяжелую кладь офицеру с погонами нести неприлично — теперь это запрещено.
Если бы я теперь приехал в Казань, я бы уже не смог помочь своим и сам пойти на базар. Пришлось бы задуматься, где колоть дрова.
Возница, в сани которого я прыгнул, сказал:
— Прошлая война скинула погоны, а эта надела. При царе говорили: «Ваше благородие». А как же теперь будет обращение?
В частях проводятся об этом специальные беседы. Молодежь принимает погоны очень просто, естественно, а старикам, которые помнят, «с чем кушали» погоны при царизме, приходится растолковывать.
Командир 448-го полка Яковенко сказал:
— Если бы у меня были способности к литературе, я бы написал книгу под названием: «Когда плачет мужчина».
Он плакал только один раз — когда узнал, что немцы убили его сестренку, которую он сам нянчил.
Потом он рассказал, как рыдали партизаны, когда опустили в могилу товарища. Перед этим они немного йыпили. Когда убитого поднесли к могиле, Яковенко — он был тогда их
командиром,— увидев слезы на глазах у одного из партизан, крикнул:
— Не сметь плакать! Партизаны не плачут!
Каждый бросил в могилу по горсти земли. Кто-то выкрикнул имя убитого, и тут уже не выдержали, заплакали все.
Яковенко разрешил салют: по диску из автомата и по полдиска из ручного пулемета.
Боевая дружба. В 86-й бригаде был убит старший лейтенант Кузнецов: пуля — в сердце.
Когда об этом узнал его друг, старший лейтенант Чуднов, он ночью, под огнем немцев, нашел труп Кузнецова. Вместе с бойцами он принес Кузнецова на КП батальона. На другой день его похоронили с почестями, с салютом. Вечером этого же дня Чуднов был сам убит.
Во мне осталось уже очень мало места — я переполнен своими наблюдениями войны. Я ничего еще не сделал, ничего не вынул из своего до отказа набитого закрома, и мне некуда складывать.
Я могу найти новые детали человеческих характеров, новые повороты в сюжетных ходах, но основное я уже видел и слышал. Я нашел и подобрал множество зерен, теперь их надо выращивать садоводу-художнику.
Нужен письменный стол и тишина.
Я хотел бы иметь право ответить тем, кто через много-много лет спросит: «Что ты делал на войне?»:
— Я был твоим глазом и твоим ухом!
Письменный стол и тишина. Тишина — это и мир, то есть окончательное решение судеб моего народа.
Самое слабое место в нашей армии — средний и младший командир. Кадровые вышли из строя, выбиты, осталась из них лишь тончайшая прослойка. Новые командиры — сплошь да рядом из бойцов, прошедших краткосрочные курсы (2 — 3 месяца). Они не умеют принимать самостоятельные решения в бою. Вот почему политработниками затыкают дыры.
6 февраля.
Вот уже два вечера подряд у нас в отделении происходит своеобразная игра. Мы засиживаемся до трех часов ночи. Как только Баршак засыпает, обстановка становится непринужден-
Ю В. Ковалевским
289
ной. При свете коптилок мы сидим, сидим, давно уже хочется спать, но всем не хватает чего-то, и мы продолжаем сидеть.
Позавчера, по предложению Коблика, мы решали, кем бы каждый из нас был в Америке.
Решили, что Артемьев был бы губернатором какого-нибудь штата, Разин — фермером, Лисаветский — негоциантом или коммивояжером. Кунин внес поправку, и она вызвала такой восторг своею злой меткостью, что все зашипели:
— Тсс... Баршак спит!
Кунин сказал:
— Лисаветский был бы городским сумасшедшим!
Стоял такой смех, что я не верю, будто Баршак спал. Может быть, он даже ждал, куда и его назначат в Америке.
Придумать должность для нас с Кобликом оказалось не так-то легко.
Обо мне Коблик сказал, пожалуй, самое остроумное:
— Ковалевский был бы в Америке писателем.
Остальные приняли это без энтузиазма, но ничего другого предложить не смогли. Все сошлись на том, что Саша Королев был бы в Америке безработным, а Кунин — рабочим на конвейере у Форда.
Наконец я нашел работу и для Коблика:
— Проповедником из Армии спасения!
Коблик вкусно расхохотался, его веселье дружно подхватили остальные.
И вот тут-то раздался трезвый голос Баршака. У спящего человека такого голоса никогда не бывает:
— Товарищ Коблик, а вы готовы завтра к докладу у связистов?
Я не видел, как переживали это незабываемое мгновение мои товарищи, потому что закрыл лицо ладонями и беззвучно трясся от смеха; судя по тому, как ходила подо мной скамейка, сидевшие на ней Королев и Разин тоже едва удерживались от взрыва.
«Проповедник из Армии спасения» сделал самое умное: