Человек — умеет смеяться.
Лица раненого не было видно—вся его голова сплошь обмотана бинтами, вместе с ушами, открытой оставалась •Только черная дыра рта, откуда, как из приглушенного рупора, толчками выходили слова бредовой поэзии:
Камень — мертв.
Железо — притаилось.
— Пить!..— попросил он. Его руки, тоже сплошь забинтованные, безжизненные, лежали поверх одеяла как чужие.
Возле его койки на некрашеном табурете стоял фаянсовый поильничек с длинным носиком. Я расправил пальцами бинты вокруг рта раненого и сунул носик поильничкав черную дыру.
Словно в благодарность за то, что я утолил его жажду, раненый принялся излагать вслух мои собственные мысли:
— Может быть, существа более высокой психической, интеллектуальной организации, чем человек (более высокая организация материи, чем мышление человека), видят нас и знают о нас. Но помочь нам более разумно организовать на Земле жизнь им так же не приходит в голову, как нам не приходит в голову внести какие-то изменения в строй жизни обезьян в тропическом лесу или внести улучшение в организацию муравьиных общин.
Мне пришла в голову жуткая мысль, будто это Коблик лежит на койке с головою, как болванка, сплошь забинтованной, лишенный памяти и забывший, кто он такой. С ним случилось то, чего я все время боялся: из-за контузии или ранения полностью утратить память и забыть свое собственное имя, забыть жену, сына, забыть, кто ты таков. Только Коблик мог знать мои мысли. Но ведь Коблик убит пулей в затылок...
Я спросил раненого:
— Товарищ, кто вы, откуда вы прибыли, из какой дивизии?
9 С вечера койка была еще пуста,— его положили в то время, когда я спал.
— Кто вы? — спросил я снова.— Где вы жили до войны?
Вместо ответа раненый опять начал повторять с маниакальной, бредовой монотонностью:
— «Камень — мертв. Железо — притаилось. Дерево—дышит. Собака — видит сны. Человек — умеет смеяться».
Театральный зал тяжело дышал, во всех углах раздавались стоны. То там, то здесь бессвязно бредили черепники. В проломе потолка видна была какая-то льдистая, недосягаемая звезда. А здесь, в зале, тяжело нависло надо всеми и давило томительное ожидание какого-то трагического зрелища, которое вот-вот должно было развернуться на сцене за разорванным, пропыленным занавесом. Мне стало страшно,— я поскорее оделся и вышел под звезды. Я баловень войны: даже здесь, в госпитале, все мое обмундирование при мне — гимнастерка, брюки и шинель лежат в ногах моей постели. В любую минуту я могу одеться и без разрешения идти куда мне угодно,— такое отдано распоряжение начальником госпиталя. А каково тем, кто распят на кровати и не может сдвинуться с места? Увидев небо, я вспомнил странное четверостишие Маяковского, неожиданное для этого «горлана-главаря», совсем лермонтовское:
Ты посмотри, какая в мире тишь. Ночь обложила небо звездной данью. В такие вот часы встаешь и говоришь Векам, истории и мирозданью.
Студеный, чистый холод ночи успокоил меня и звездное небо пристыдило. Я сказал сам себе: «Вячеслав, возьми себя в руки! Ведь ты же и сам контуженый, а значит — во власти патологии. Может быть, все, что сейчас происходило в театральном зале,— все это ты выдумал. Ведь ты тоже «чокнутый».
Ах, как хороша в эту ночь была надо мною сверкающая Вега: зеленая, голубая и золотая. Три звезды наискось — созвездие Орла с Альтаиром посередине и приколоченное к Млечному Пути алмазными гвоздями созвездие Лебедя, похожее на правильный крест.
Утром я спросил главного хирурга, кого положили рядом со мной, кто он такой? Оказывается, его подобрали прямо на дороге. Немцы разбомбили нашу автоколонну. Несколько машин сгорело. На этом раненом тоже все обгорело, документы повреждены — нельзя разобрать ни имени, ни фамилии. А сам он на все вопросы отвечает: «Камень — мертв, железо — притаилось...»
Весь день он молчал. Я много спал, а когда просыпался, несколько раз поил его. Санитар, видя, как я ловко управляюсь с поильничком, попросил меня кое-кого из других раненых тоже напоить,— сам он не успевал подойти ко всем, кто его звал. В полдень я помогал ему разносить обед и двоих черепников накормил из своих рук. Но когда я нес третью миску супа, голова у меня закружилась, я уронил ее на пол и тоже упал рядом с миской.
Меня отнесли на койку. Пришел врач и запретил вставать. Спал я отлично, без всяких сновидений, но среди ночи опять, как прошлый раз, рядом со мною раздался голос раненого. Я вскочил и, сидя уже на краю койки, услышал его голос:
— Мы с вами еще не закончили спор.
Он лежал все в той же позе с ног до головы забинтованной мумии, с черной щелью рта, возле которой в такт с дыханием— туда-сюда — шевелились отдельные ниточки марли. Это было единственным признаком жизни.
Он продолжал:
— Если бы существ, более высоко развитых, чем человек, не было бы во вселенной, тем самым доказывалась бы невозможность бесконечного числа комбинаций, а значит, доказывалась бы конечность вселенной. Таким образом, человеком и ограничивалась бы вселенная, на нем бы и кончалась.
— Позвольте, позвольте! — вмешался я.— Система ваших доказательств нелепа. По-вашему выходит так: если что-нибудь невозможно, то в этом пункте вселенная и кончается— мир конечен, раз ограничено число вариантов. Это же бред! Вот вам пример — для наглядности возьмем явно нелепый случай: «Гвоздь создал вселенную», а это невозможно. По-вашему получается, что наличие такой невозможности, такого варианта — это доказательство того, что мир конечен. Что вы на это скажете?
Вместо ответа раненый продолжал:
— Раз существует бесконечная вселенная (в прошлом, в настоящем и в будущем), то и меня самого должно существовать бесконечное число экземпляров (как в зеркалах, поставленных одно против другого). Следовательно, где-то во вселенной в это же самое время я тоже лежу в госпитале и разговариваю с вами.
Если же это невозможно, то, значит, вселенная кончается на мне, лежащем на единственном земном шаре, в определенном, а значит, и в единственном госпитале. Раз я существую в единственном экземпляре, значит, бесконечное невозможно. И наоборот: вселенная бесконечна, поэтому и я существую в бесконечных комбинациях, вариантах и повторениях одного и того же.
Не будете же вы отрицать справедливости того, что утверждает Циолковский: «Время и пространство вечны, они никогда не исчезают, они нетленны. Я исхожу из принципа бесконечной сложности материи. Всякая материя может принять форму живого и даже бессмертного существа. Вся вселенная полна жизни совершенных существ, которая ожидает и Землю, и другие планеты