Очень сильные головные боли. Я даже просыпаюсь по ночам от головной боли.
С Левитасом давно уже не жили в одной комнате. Соскучившись, сегодня он поднялся к нам наверх, прислонился к теплой печке и расфилософствовался «о колоссальном значении зада в жизни человека». Он говорил:
— Зад имеет громадное значение. Он нужен для того, чтобы лучше работала голова: бьют по заду, а голова умнеет. Нет, зад — великая вещь.
Как-то незаметно во мне произошел на войне перелом. Что-то утеряно невозвратимо. Не думаю, что это случилось только со мною.
Вначале на войне ничего не удивляло. Было убеждение, что ты все это предполагал заранее и что ты неизменно остаешься все таким же, каким ты и был. Только разум подсказывал, что нет, ты больше никогда не возвратишься в прежние стены своей души. Но ты долгое время ничего не замечал.
А потом вдруг сразу стало ясно, что ты изменился. Этот скачок к новому качеству произошел совершенно незаметно. Но что-то уже не то, что-то потеряно безвозвратно.
Внешне у меня это совпало с резкими признаками увядания: я быстро седею, изменилось лицо, кожа стала более вялой, множество новых морщин.
Проще все это назвать усталостью. Но степень ее такова, что кажется — уже никогда не отдохнешь, не отойдешь.
Старость — это усталость, которая уже не поддается лечению отдыхом. Старость — это такого рода усталость, которую отдых не снимает.
21 марта.
Прочитал вчерашнюю свою запись и ужаснулся. Вячеслав, что с тобой? Перестань валять дурака! Ну ладно, ты был серьезно контужен и невропатолог советовал тебе избегать резких звуков, беречься. Но ведь ты жив, тебя-то не убили. Ободрись, мой друг,— победа, черт возьми, не за горами, не распускай нюни!
Получил письмо от Саши Королева. Лучше было бы спрятать его от самого себя и не читать до утра. Не спал всю ночь. Королев верит, что дойдет до Берлина живым. Заготовил красное полотнище и носит в сапоге, обкрутив им несколько раз ногу. Он пишет:
«Можешь себе представить — армией, с которой я рвусь к Берлину, командует наш Поростаев. Услыхал его фамилию и не поверил в такое счастье. Оказалось, и он меня знает,— ведь вот что делает ваша пишущая братия. Тут опять кое-что написали обо мне грешном, обнародовали на первой странице физиономию. Адъютант Поростаева после мне рассказывал: генерал показал ему газету и сказал: «Так ведь это же из нашей Ударной Королев-Ходынский-Селяхский. Подать его сюда!»
Мы с генералом на сон грядущий часа два вспоминали Ударную. Ушел я от него — у меня усы в табаке и прочие удовольствия... У меня теперь, братец ты мой, такое самочувствие, будто я опять в Ударной и вместе с Поростаевым, а значит и с Ударной, пробиваюсь к Берлину.
Знаешь ли ты, что за бои в районе озера Балатон он получил Золотую Звезду Героя Советского Союза?
Вячеслав, дорогой — айда-ти к нам сюда! Серьезно, без шуток. Твое место здесь и более нигде. Генерал два раза заводил пластинку «Последний вальс»—помнишь, задушевная такая штучка с колоколами? Завел и говорит: «Эту пластинку любил слушать писатель Ковалевский». Рассказал про твое «мементо мори». Между прочим, генерал сказал: «Я хочу вытащить писателя из болота. Какой же это летописец, который не вылезает из болота. Сидел под Старой Руссой, теперь в Прибалтийских болотах. У такого историка получится лягушачья перспектива: он не заметит роста нашего воинского мастерства и не поймет, почему мы победили». Хочет, чтобы ты был в его армии и вместе бы вошли в Берлин. Ей-богу! Ты описал битву Ударной под Москвой, теперь изобразишь баталию под Берлином.
Пишу тебе по прямому приказанию Поростаева. Он просил написать, что не все еще успел тебе рассказать про битву под Москвой, имеет сообщить нечто для истории важное до чрезвычайности. Учти это. Вячеслав, дорогой, черкни два слова, и он через Москву заберет тебя в два счета. Раз Поростаев здесь — считай, что Ударная тоже здесь. Подумай только — вместе дойдем до Берлина и водрузим красное знамя!»
Я промучился всю ночь. Не изменю ли я Ударной, если уеду отсюда? Ну, а если разобраться глубже — где же наша Ударная, где Тележников, где Куницын, где Коблик, где Саша Королев и где генерал Поростаев?
Утром отнес письмо на почту, и в нем одно только слово: «Согласен!»
22 марта.
Веселый моряк, наш штабист Сурьмин, тот, что командовал за борщом «Весла на воду!», схвачен немцами и сожжен живым.
Меня вызвал начальник Политотдела армии Дубов. Перед ним лежало на столе уже отпечатанное и подписанное командировочное предписание для меня. Он сказал мне о гибели Сурьмина: будто бы командир батареи видел, как немцы привязали Сурьмина к бревну и сожгли на штабеле дров во дворе мызы Петермуйжа. Мне предстояло расследовать случай, как Сурьмин мог попасть в руки врага.
Я сказал Дубову:
— По-моему, надо вместе со мной послать кого-нибудь из прокуратуры.
Дубов ответил скороговоркой:
— Само собой разумеется! Следователь уже сидит в виллисе и ждет вас.
Дубов почему-то протянул мне на прощанье руку (в нашем военном быту это не принято).
Работник прокуратуры мне не понравился. Он был прямо-таки вызывающе красив, как оперный тенор, и загадочно молчал всю дорогу, напуская на себя таинственность, и почти все мои вопросы оставлял без ответа.
Сейчас мы сидим с ним в землянке полковой батареи и ждем, когда вернется с наблюдательного пункта командир батареи лейтенант Кравец. Он видел, как сожгли Сурьмина.
Работник прокуратуры сделался еще более молчаливым. Возле землянки разорвалось несколько снарядов. Вообще в районе батареи артиллерийская музыка как бы дублирована: резко бьют полковые орудия, и тут же не очень далеко с рыхлым звуком рвутся немецкие мины. По-моему, это работает их «скрипун» — шестиствольный миномет.
Связной говорит, что Сурьмин был схвачен на артиллерийском наблюдательном пункте, выдвинутом далеко вперед. Туда внезапно прорвался взвод немцев. Артиллерист был сразу убит ими, а Сурьмин успел расстрелять все, что у него было в обойме пистолета, и уложил нескольких немцев. Должно быть, это их и взъярило. Лейтенант Кравец видел, как они привязали Сурьмина к бревну и сожгли. Слышно было, как Сурьмин орал что-то по-немецки и матерился. Но лейтенант Кравец не знает немецкого языка. Из всего, что кричал Сурьмин, Кравец понял только два слова: «Гитлер капут!»
Но как попал Сурьмин на артиллерийский