Сейчас я сказал об этом товарищам, сказал совсем тихо. Но Левитас тотчас же очнулся. Это его свойство: он и ночью сейчас же проснется, если о нем заговорят. Услышав мое сравнение с умирающим Сократом, он сказал:
— Чудаки! Как вы не можете понять. Я очень люблю жизнь, я наслаждаюсь жизнью. Вместе со сном жизнь для меня исчезает — я выключаюсь из жизни. А так я дремлю и просыпаюсь, дремлю и просыпаюсь — опять и опять наслаждаюсь жизнью! Не хочу засыпать!
И так он сидит, уперев локти в столешницу, и дремлет, а мы уже давно все улеглись на свои кровати. Но вот ложится и наш мудрец. Очки он не снимает.
— Левитас, а почему же ты спишь в очках?
— Чтобы лучше рассмотреть сон!
Левитас неврастеник и говорит, что всегда хотел бы жить в одной со мной комнате, потому что моя манера говорить — тихо и спокойно — очень хорошо на него действует.
Во время гражданской войны, после разгрома в Крыму белогвардейцев, Левитас был в Феодосии членом особой тройки, которая, по его словам, за две недели расстреляла немало белогвардейцев...
Около Судака, в Новом Свете, Левитас с товарищами арестовал тридцать двух контрреволюционеров. Кругом шныряли белогвардейские банды. Каждый день происходили убийства партийных и советских работников. Перевести в Феодосию арестованных было невозможно — банды отбивали их по дороге. Расстрелять на месте — тоже рискованно: можно вызвать мятеж. Решили пока что замуровать их в старом подвале для вина, выдолбленном в скале, и вызвать из Феодосии усиленный конвой.
Так и сделали: вход завалили камнями. Но обстановка осложнялась, и вызвать помощь не было никакой возможности.
Левитас замолчал и задумался.
— Ну, а дальше что? — спросил кто-то из нас.
Левитас махнул рукой.
— Вот уже двадцать три года, как они там сидят!
Нельзя в присутствии Левитаса ничего рассказать без того, чтобы он тотчас же чего-нибудь не вспомнил по ассоциации и тут же не рассказал несколько новых историй.
Парадоксальный и едко остроумный, но очень добрый.
10 февраля.
Был слет женщин — военнослужащих нашей армии. Вот одно из писем, зачитанных полковником Вашурой, когда он делал на слете доклад:
«Пишу к вам в редакцию, в силу сложившихся неблагоприятных условий.
Я, младший сержант Баранова Алек. Ив., в армию пошла добровольно. Находилась все время в действующей армии. Имею три контузии и одно ранение. Находясь в подразделении Кутейника, вышла замуж за сержанта Влинда К. Т. Просили, чтоб зарегистрировать брак,— отказали и сразу же после этого меня откомандировали в подразделение Пумпу-ра. Почему? Разве я не могу любить кого угодно, разве я могу что-то сделать с собой? Почему я не имею права оформить свой брак? Ведь советский закон требует только узаконенных взаимоотношений. Никогда нормальные отношения не могут повлиять на боевую работу, а, наоборот, помогают, воодушевляют. А теперь нам создали такие условия. Вы сами должны понять, что мне быть среди мужчин очень тяжело. Он единственный человек, который у меня есть сейчас. Мать у меня погибла от тяжелого ранения в блокаду Ленинграда, отец умер от голода, брат убит в Смоленске. У меня и так слишком много горя. Я очень прошу, чтобы дали возможность быть вместе и зарегистрировать брак.
Мой адрес: 087780 «А».
Содержание письма слышал на слете командарм Поростаев. Можно не сомневаться, что кое-кому после этого не поздоровится.
11 февраля.
Бои происходят уже в сорока пяти километрах от Берлина.
А в нашем тылу тоже победы: Сталинградский тракторный завод восстановлен. С его конвейера сошли первые 500 гусеничных тракторов и танковых дизелей.
Что же будет здесь, в Курляндии? 1-й Прибалтийский фронт слит с нашим 2-м. Командует Говоров, Попов — заместитель.
У нас новый командарм генерал-лейтенант Разуваев. Жаль, что ушел Поростаев. Тележникова тоже вызвали в Москву. Неужели отзовут и его? Тележников и Поростаев — хранители традиций Ударной со времен разгрома немцев под Москвой. С их отъездом все обрывается.
После возвращения из Москвы я с ними не общался (не считая короткой встречи с Поростаевым на слете девушек), но у меня всегда было такое чувство, что, случись что-либо со мной, у Тележникова или Поростаева можно всегда добиться правды.
С уходом Тележникова я окончательно вливаюсь в общий армейский поток. От прежнего ощущения, что я в какой-то, хотя бы ничтожной доле могу влиять на ход моей судьбы, не остается и следа.
Левитас не может долго молчать. Видит, что я работаю, крепится, чтобы не мешать, молчит. Но это его мучает, и он начинает метаться по комнате из угла в угол. Даже по его глазам видно, что он страдает без собеседника.
Вообще ему трудно, когда он один. Он все должен делать только в компании. Он избегает даже долго лежать на одной и той же кровати: прежде чем лечь на свою, полежит на кровати то одного товарища, то другого. Потом сядет к столу, положит перед собой книгу и тут же начинает дремать. Невольно приходит в голову: уж не мучает ли его воспоминание о контрреволюционерах, замурованных под Судаком? Но нет, что за вздор — не таковский это человек.
Стула и своего постоянного места у стола Левитас тоже не имеет,— нет у него и своей ручки и своего мыла. А ведь это начальник армейского издательства! Это, наверно, оттого, что в батальоне его обслуживал какой-нибудь Галилей, а в «гражданке» всегда были у него под рукой разного рода секретари.
13 февраля.
Немцы отводят свои дивизии. Вместо них они подбросили 3000 латышей, доставленных, по-видимому, из Германии. В Либаве и Виндаве полным ходом идет погрузка на транспорты. Немцы вывозят технику и людей.
На нашем фронте в ближайшие дни готовится наступление. Ставка приказала Говорову покончить с Курляндским мешком за две недели.
14 февраля.
Сижу в редакции дивизионной газеты, перелистываю «Войну и мир», лежащую на столе. А вот это хочется переписать в свою тетрадь:
«Есть две стороны жизни в каждом человеке: жизнь личная, которая тем более свободна, чем отвлеченнее ее интересы, и жизнь стихийная, роевая, где человек неизбежно исполняет предписанные ему законы. Человек сознательно живет для себя, но служит бессознательным орудием для достижения исторических, общечеловеческих целей. Совершенный поступок невозвратим, и действие его, совпадая во времени с миллионами действий других людей, получает историческое значение.
Чем выше стоит человек на общественной лестнице, чем с большими людьми он связан, чем больше власти он имеет на других людей, тем очевиднее