26 декабря.
376-я стрелковая дивизия.
Это была одна из самых трудных, тяжелых командировок.
После прогрызания перешейка в районе Демянского котла сейчас идут самые жестокие бои в истории нашей Ударной армии.
Немцы не хотят уходить из Курляндского мешка. Я видел пленных юнцов (18 —19 лет), свеженьких, крепеньких мальчиков — все члены гитлеровского союза молодежи.
Вероятно, этих мальчиков подбадривают сообщения с Западного фронта Германии, где немцам удалось осуществить большой прорыв на участке американцев.
У нас немцы упорно сопротивляются. Вот уже прошло десять дней, а нашим дивизиям (53-й гвардейской стрелковой дивизии, 376-й с. д. и 98-й с. д.) удалось вклиниться в их оборону всего лишь на семь-восемь километров.
Почти перед каждым хутором по две-три траншеи, а за ними противотанковый ров. Рвы очень глубокие и широкие. Их глубину я измерил сам, прыгая туда время от времени, чтобы укрыться от артналета.
У нас очень много артиллерии. В минуты артподготовки все гремит. Тогда не слышишь полета вражеских снарядов и не имеешь возможности приготовиться, чтобы вовремя лечь. Это очень нервирует, — вдруг совершенно неожиданно, заглушенные грохотом нашей артиллерии, совсем близко начинают рваться немецкие ответные снаряды. Да и для уха и нервов физически трудно переносить звуковые УДары.
Ночью немцы пошли в контратаку с танками. Все наши огневые средства были пущены в ход, чтобы их отбить. А немецкие тяжелые рвались вокруг КП дивизии, где я был, и рвались. Визжали осколки. Я соображал, что гораздо разумнее выйти из избушки и лечь на землю, чем лежать на верхних нарах. Но слишком велика была усталость, чтобы сквозь дремоту заставить себя принять какое-либо разумное решение. Вообще ночь была «уютной».
Я давно уже убедился, что ничем не выделяюсь своим поведением от поведения кадровых военных: и они так же порою вздрагивают и пригибают голову (хотя это бессмысленно, ибо снаряд уже пролетел), они тоже вдруг прыгают и ложатся в канавы и очень часто ведут себя нервозно. Нет, я боюсь ничуть не больше, чем другие.
Повсюду валяются трупы. Я до сих пор не привык к ним и не хочу привыкать! Я до сих пор не могу пройти спокойно мимо трупа и не хочу быть равнодушным. Я боюсь уродства, обезображенности, память о которой преследовала бы меня всю мою остальную жизнь. Я стараюсь не смотреть. Но ведь это как моментальная фотография — миг, и все готово,— уже навсегда врезался в память неожиданно светлый цвет мозга и кровавое месиво, в которое превращено разрывом снаряда поруганное человеческое существо. До сих пор помню один из первых трупов около Робьи под Старой Руссой: как костяная чаша пустой череп погибшего бойца.
Труп врага вызывает у меня неприязнь. Здесь гуманизм и у меня прочно подорван зверствами немцев и долгим сроком войны.
А наши бойцы? Каждый труп вызывает чувство, очень близкое к суеверной жути. Жалость, страх и что-то давящее на сознание от невозможности додумать все это до конца, дойти до основного зерна и все понять.
Нет, в самом деле, невозможно к этому привыкнуть. А ведь я увидел первый труп еще в начале 1942 года!
В дни командировок стоит потрясающая погода. Вечером, пока луна проходит еще нижние слои атмосферы, ее окраска осложнена пороховым дымом, как бы подправлена на картине пастелью, а ночью, когда она выйдет на небесный простор, становится безукоризненно яркой.
Из обеих командировок я возвращался ночью, один при луне. Несколько раз обходил торчавшие из мерзлой земли хвостовые оперения неразорвавшихся 82-миллиметровых мин.
Во втором батальоне 98-й с. д. опять было у меня острое ощущение, что я понимаю до конца и воочию вижу поколение победителей. Комполка спросил: «Кто пойдет на захват «языка»?» — и вся группа разведчика Малышко ответила, как один человек: «Я!» И тогда Малышко сказал за всех: «Вся группа пойдет!» О нем я сегодня буду писать в газету.
Очень интересный разговор был в 376-й с. д. с помощником начальника Политотдела майором Пуховым. Он мне сказал:
— Сорок второй год — год удивления: почему нас еще бьет немец? Сорок третий год — стремление добить немцев окончательно. Сорок четвертый год — год желания, чтобы война скорее кончилась.
Есть только одна категория людей, которые жаждут, чтобы война продолжалась как можно дольше: это некоторые интенданты. Мне известно несколько человек, имеющих на фронте по нескольку жен и отправляющих тыловой жене на машинах всяческое добро.
Майор считает, что лучше всех из молодых воюет тот, кто родился в 1925—1926 годах. Это юноши чистой советской формации. Обработанные ненавистью к врагу во время Отечественной войны, пережившие эвакуацию, потерю близких, бомбежку городов, они в то же время не имеют еще своей семьи, детей, часто даже возлюбленной. На войне они совершенно свободны от дополнительных, отягчающих переживаний, связанных с мыслями о семье.
Очень хорошо воюют и старики, поскольку позволяют им физические силы. Неплохо воюют те, кто был юношей во времена гражданской войны и разрухи.
Отрицательно майор относится к возрастам 1915—1920 годов, называет их «маменькиными сынками»: не выдерживают длительного напряжения, не инициативны и малоспособны принимать самостоятельные, ответственные решения. Я бы на месте майора Пухова воздержался бы так, скопом, осуждать этот возраст.
Я сам видел превосходных воинов из числа восемнадцатилетних юношей. Вчера в госпитале № 222 один из таких сказал мне, что в бою чувствует себя как дома. Может быть, он немного рисовался.
Язык:
« — Сыграй что-нибудь.
— Что?
— Что-нибудь божественное посмешней.
— Что-нибудь революционное, вроде «Потеряла я колечко».
— Сыграй, что не умеешь».
«Облябызал ее».
«Когда кончим войну, опять будем вить гнезда и петь песни».
«По фрицам ходили, как по соломе» (столько было в траншее убитых немцев).
Начальник отдела партийной работы редакции Кормщиков вернулся из бани. Спрашиваю:
— Жарко было?
— Да. Только веник какой-то кипарисовый, никуда не годится — нет березы.
Баня при госпитале. Веники заготавливают санитары: ломают кусты туи на старинном кладбище.
Язык:
«Я работаю над докладом до тех пор, пока он не уместится на спичечной коробке».
«Всякое бывает. Случается, что и пьяный качается».
О густом, хриплом басе: «У него горло работает на зимней смазке».
Если начальник накричал на кого-нибудь, пробрал, говорят: «Устроил ему зимнюю смазку!»
«Потребность курить у меня была алчная: я завертывал как можно толще».
«Парторги и комсорги летят как семечки» (выбывают в бою из строя).
3 января 1945 г.
Межмали (в переводе «Лесной край»).
Наступление застопорилось, продвинулись не более семи— десяти