Подошел ко мне совершенно не знакомый мне красноармеец и вдруг сказал очень верно:
— Чайки похожи на листовки!
В самом деле, стаю чаек ничем не отличишь от пачки сброшенных с самолета листовок, каждую из которых ветер поворачивает и так и этак, прежде чем она долетит до земли.
5 ноября.
161-й стрелковый полк 53-й дивизии. Ночевал в яме, прикрытой сверху длинными, провисающими досками, без всякого наката. Спал на сосновом лапнике, лучше сказать, пытался уснуть вместе с агитатором и парторгом полка. В яме было тесно, как в братской могиле. Почти всю ночь я не спал,— с левой стороны на меня наваливался и храпел агитатор, а с правого бока так нажимал парторг, что у меня то и дело затекала и немела рука.
И все-таки это была одна из самых плодотворных, самых интересных моих командировок: встречи с разведчиком Терновым, с сапером Лазаревым и с санинструктором Константиновым дали прекрасный материал.
Сколько я уже по косточкам перещупал разведчиков, сколько было уже сходных биографий и случаев, а вот этот, Терновой, ни на кого из них не похож. Хотя и он тоже тип победителя, с обнаженной структурой побуждений, толкающих его на подвиги,— таких наша земля, наш народ породили во множестве.
В детстве беспризорничал. Сколько я уже встречал героев с беспризорным детством! Яковенко, Карпов — сапер-разведчик, Козырев...
Терновой мне сказал, что он ушел беспризорничать «просто для интереса видеть мир. Отец один раз ударил, и я ушел».
Участвовал в десанте с эсминца, за Полярным кругом, в районе Петсамо. После нудного сидения в обороне он ехал в эту разведку, по его словам, «с лучшим азартом, чем на пляж,— стремился, где бы было потяжелее».
Со шлюпки спрыгнули в воду по грудь. Ворвались в блиндаж. Работали при свете факела только ножами. «Человека безразлично куда ткнуть ножом — он все равно падает».
На мой вопрос: «Что в вашей работе самое трудное?» — Терновой ответил так же, как отвечают очень многие на войне: «Ничего нет трудного!» Потом добавил: «Я считаю, что это самое простое дело. Когда берешь «языка», тут нетрудно, делаешь без труда, как глупый человек. Нет, ничего нет трудного. Вообще я замечаю, что мне все удается: что захочу, то и достигну. Я сам берегу для себя только один ужасный случай».
Но мне так и не удалось узнать, какой же это такой «ужасный случай». На всякие лады я пробовал незаметно и, как мне казалось, деликатно подобраться к этому «случаю», заставить Тернового раскрыть свою душу. Я узнал, что он беспризорник, что он не совершил ничего уголовного, что у него есть дочка, что ему изменила жена.
— Что ж тут такого? — сказал он об измене жены.— Я пришел домой и сказал ее матери: «Собери мне узел — я ухожу от вас». Я человек прямой.
Но он так и не открыл мне «ужасного случая». В конце концов он сказал:
— Ведь для вас это пустяк, два слова, а для меня, как вы, должно быть, догадываетесь, это что-нибудь да значит.
Я задал обычный мой вопрос о его заветном желании (кроме скорой победы). Он ответил:
— Наткнуться на дурную пулю, чтоб сшибла голову!
Эта часть разговора прошла туго: он мялся, отвечал иносказательно. Приходилось вытягивать из него слово за словом, а он как бы удивлялся моей недогадливости, тому, что я не понимаю самого простого.
— Почему же нужна дурная пуля? — не отставал я от него.
— Тут коротко и ясно! Все как-то вверх ногами идет. Родным надоело писать. Раз сорок писал — никто не отвечает, точно они там сгорели все. (Местность была оккупирована.)
Опять начал мяться, не отвечает на прямые вопросы.
Задал я ему и такой вопрос:
— Изменяется ли, по-вашему, человек на войне?
— Да, можно сказать, на войне от человека остается половина. Все гражданское война выпускает. Становишься нервным. Как разнервничаешься—по тебе стреляют, а ты хоть бы нагнулся. Идешь как черт. Вообще, перемена в самом себе большая получилась. С людьми спокойно говорить не могу. Я даже сам себе удивляюсь: сидишь иной раз, и никакой в тебе мечты нет. В жизни перестал интересоваться почти всем.
Задал я ему обычный свой вопрос: «Если бы на свете была книга, в которой был бы ответ на любой вопрос, на какой вопрос хотели бы вы получить ответ? Или если бы в ней была отдельная ваша страница, что бы вы на ней хотели прочесть?»
Он ответил:
— Такой книги нет. А потом, меня ничто не интересует. Я даже сам удивляюсь. Ничто не интересует. Нет связи с мирным миром. Переменилось в жизни все. Раньше я около пуль ползал, а теперь хожу в рост и никогда не думаю ложиться. Одно у меня желание, и я знаю, что оно сбудется.
Здесь он процитировал слова Чапаева из кинокартины по поводу того, что есть пули дурные, а есть — умные. И вот, по словам Тернового, надо догадываться, что на свою голову он ждет умную пулю.
В конце концов из его глаз полились слезы, скупые, но самые настоящие. Надо знать, что об этом человеке, о его подвигах множество раз писали и в дивизионной газете, и в армейской, и во фронтовой. Мало того, фронтом издана отдельная листовка с его портретом.
В разное время он захватил двенадцать языков, из них два обер-лейтенанта; десятки раз ходил по вражеским тылам, взрывал мосты и склады, добывал для разведотдела ценнейшие сведения, обеспечивал связь с партизанами.
О чем же он плакал?
Он сидел в самом темном углу ямы и, возможно, был уверен, что я не вижу его слез.
Он сказал: «У меня нет земляков». Он как бы отрекается от них. В его деревне были случаи измены и отсиживания от трудностей войны. Если он узнает, что его мать и сестренка убиты немцами или кем-либо по доносу, он там совершит такой самосуд, что его самого не помилуют. Поэтому-то он и хочет, чтобы пуля сорвала с него голову,— лучше уж погибнуть здесь, на войне.
Тернового мучит мысль об изменах в начале войны и мысли о том, что мать и сестра могли