Вот мы подошли к первому дому Риги, к угловому первому дому, и сразу же после леса и поля начался мощеный тротуар из цементных плиток, и как-то стало наглядно, что вся Латвия с ее хуторами, фермами и коттеджиками — пригород не к городу, который не существует (как я раньше записывал), а пригород к Риге.
Боязливые взгляды из-под занавесок окон, припавшие к стеклам лица. У ворот и калиток — по два, по три жителя. Вежливо-выжидающее, неопределенное выражение лица. Они еще не знают, как к ним отнесутся,— ведь немцы все время внушали им, что большевики звери. Если же помашешь кому-нибудь рукой — сразу начинают улыбаться и быстро отвечают на приветствие.
Но и мы входили в город тоже сдержанные и выжидающие. Разве забыл кто-нибудь из нас сорок первый год?! Некоторые жители Риги, ярые националисты, стреляли из окон в спины наших отступающих людей.
Вот какая-то женщина опустила на тротуар огромный узел. Тяжело дышит. Радостно здоровается с нами, торопится заговорить. Она возвращается из ближнего леса в свою квартиру,— это не первая ее ноша: она уже успела несколько раз сходить туда и обратно. Вытирая с лица пот, она говорит о своей радости, а между тем выражение лица тоже настороженное и глаза неспокойные. Говорит о муже, о том, что он работает в России. Предлагает указать квартиру, откуда только что убежал в лес молодой немец, бросив все свои вещи.
Не останавливаясь, идем дальше. Навстречу — высокий, тощий пьяный старик. Еле стоит на ногах. Крепко сжимает обе свои ладони и трясет ими у себя над головой — приветствует нас. Несколько красноармейцев подходят к нему. Рукопожатия. Старик что-то бормочет пьяно-восторженное. Красноармейцы обходят старика, торопятся дальше. А старик ковыляет за ними, пьяно вихляется из стороны в сторону, старается догнать. Длинный, тощий, как Дон-Кихот, он размашисто жестикулирует костистыми руками и, убедившись, что догнать нас не может, он благословляет нас издали.
Постепенно робость у жителей проходит,— их все больше и больше на улицах. То один, то другой раскрывает перед нами портсигар, угощает бойцов, а те, конечно, жадно расхватывают и тут же, на ходу, закуривают.
К вечеру и особенно на другой день приветливость становится уже совершенно очевидной, бесспорной. Когда солнце поднялось выше, частные торговцы начали открывать свои маленькие лавочки и магазинчики.
По Риге я проехал на пушечном лафете, на который вскочил уже в городе. Тяга конная, ехали медленно — как раз то, что надо, чтобы не торопясь наблюдать, что происходит на улицах.
На мостовой огромное количество листовок, среди них преобладают антисемитские, все это перемешалось с яркой опавшей осенней листвой. Улиц никто не подметает.
В некоторых местах батарея останавливалась около разбитых витрин. Артиллеристы прыгали внутрь магазина, но возвращались ни с чем — все опустошено немцами. Грабеж доканчивало само население. На железнодорожных путях, пересекающих город, я видел, как жители бойко растаскивали ведра, эмалированные бачки и посуду из вагона, который уцелел после наших бомбежек.
Уличная толпа не давала пищи для ощущения невиданной новизны. Наоборот, казалось, что предо мной возникает, выплывает из далекого прошлого что-то однажды уже мной пережитое. Тогдашняя Рига — это кусок европеизированной царской России: дореволюционные «барыни» и пугливые «господа» в добротных пальто и в великолепных шляпах, а кое у кого из мужчин — вполне буржуазной пузатенькой наружности — на голове котелок.
Когда проезжали мимо русского собора, из ограды вышел священник с золотым крестом на груди. Он низко, в пояс поклонился проходящей пехоте и широко перекрестился. Затем он повернулся к собору лицом и тоже низко поклонился ему с крестным знаменьем. Потом пошел вдоль ограды, непрерывно кланяясь бойцам и приветливо, радостно улыбаясь. На боковой паперти собора сидели отдыхавшие бойцы, некоторые из них переобувались.
Меня поразило одно обстоятельство: когда священник подошел к паперти, бойцы все, как один, встали. Радостный священник торопливыми, протестующими жестами попросил, чтобы они продолжали сидеть. Как много у нас изменилось со времен гражданской войны. Бойцы на паперти — народ молодой, они не были свидетелями острой борьбы с церковщиной и не пели:
Долой, долой монахов,
Долой, долой попов!
Залезем мы на небо, Прогоним всех богов!
Батальоны 37-го полка я нашел на бойне. Совершенно измучился после ночи, проведенной на пешем марше на Ригу. Тут же, на бойне, получил я и обед из походной кухни батальона. Угощал командир этого батальона гвардии капитан Фролов. От водки я отказался. Из одного с нами котелка хлебали и заместители Фролова и его начштаба, черненький молодой Королев.
Когда они все выпили понемногу, стали похожи на ребят, играющих в войну. Часто, очень часто у меня возникает такое впечатление, когда я наблюдаю молодых командиров.
Они уже получили новое задание, может быть, самое трудное за всю их жизнь: форсировать Двину (ведь немцы еще удерживают в городе левый берег). Я сидел вместе с ними на дворе бойни, на разостланной поверх булыжника плащ-палатке. Где-то в окрестных кварталах рвались тяжелые снаряды немцев, посылаемые их батареями из глубины. Командиры, как дети, дарили друг другу или обменивались подобранными в опустошенных магазинах вечными ручками, карандашами, расческами, никому не нужными кожаными перчатками и прочими мелочами. Бедный Королев (через несколько часов он был убит) восхищался пестро раскрашенными карандашиками для записной книжки и старательно засовывал их в гнезда своей полевой сумки. Вино, водка тоже были, конечно, трофейные.
И над всем этим — сухая, золотая осень с ярким небом, артиллерийский бой, гремящий над городом, длинные, как одышка, залпы «катюши». Глубокая, непреодолимая усталость, резь в глазах, головная боль и жажда во что бы то ни стало уснуть.
Вечером я забрел на лютеранское кладбище, в другом конце города. Долго отдыхал, сидел на кладбище. В Латвии они все содержатся в образцовом порядке. Один из памятников — настоящее произведение искусства. Темная бронза на полированном черном граните: женщина держит ворох роз; тонкие складки легкой одежды стекают с ее прекрасного, сквозящего под ними тела, как вода. В чертах ее скорбного лица еле уловимое, но все же явное сходство с моей покойной сестрой, с моим близнецом — Ириной.
Спал на бойнях. Утром 14-го я отправился на набережную, к тому месту, где 3-й батальон должен был погрузиться в лодки и форсировать Двину. Хотел взять самый животрепещущий материал для газеты.
Связисты показали мне провод, по которому я мог бы найти батальон,— для