Только в Доме творчества в Переделкине я начал по-настоящему отходить, отдыхать и, наконец, обрел самого себя. Отдых в Переделкине — большая для меня удача.
1944 г., октябрь.
Пересчитать людей моей земли —
И сколько мертвых встанет в перекличке!
(Н. Тихонов)
...И вот я опять в действующей армии.
Поездом, следующим по расписанию Бологое — Дно, дальше — с попутными эшелонами до Пскова, перескакивая в пути на разных станциях с одного состава на другой, в зависимости от того, какой из них трогался с места раньше. Из Пскова по тому же принципу — на грузовых машинах.
Догонял свою Ударную шесть суток.
Молчаливые, похожие на финнов, эстонцы. Много велосипедов, едут женщины, мужчины, подростки, и все в одном и том же деловом темпе — не быстрее и не тише, неторопливо, методично всей ногой жмут на педаль. У крестьян повсюду грубошерстные костюмы городского пиджачного типа, брюки широкие. Много шляп, хоть и стареньких, но все же фетровых. Если кепи, то уж голова засунута в такой убор основательно, глубоко.
Повсюду в деревнях, местечках и на хуторах — превосходные лошади, но упряжка у них, на наш русский взгляд, некрасивая — дуга несоразмерно мала по сравнению с головой лошади.
Валъмиера. Латвия. Разрушенный центр городка.
Прах вещей. Сожженные, разваленные дома, судорожно скрюченные листы железа, раскрошившийся кирпич, битые стекла, вспоротая обивка мебели, сиротливые тряпки, одинокие уцелевшие чашки, книги под ногами, засыхающие на подоконниках герани всевозможных расцветок, кактусы, китайские розы, деревянные семейные кровати с порванными сетками из толстых веревок, скрипящие под подошвами осколки зеркал... Прах вещей! Как хрупко, как непрочно все созданное руками человека. Казалось бы — после такого зрелища больше будешь ценить домашний уют, мирную, дружелюбную тишину твоих собственных вещей. Нет! Теперь все отравлено. Тишина не обманет, лак красного дерева и черное зеркало рояля не ослепит. Все смертно. Нельзя верить вещам. Ты видел прах вещей.
Большинство зданий города стандартного фасона, построены они дешевым скоростным способом. Здесь часто применяется толь, прибитый к стенам тонкими рейками. Дома стоят отдельно, как коттеджики; около каждого из них — обязательно огородик; участочки очень похожи один на другой.
За городом пейзаж хуторского типа. Нет вольных российских просторов: горизонт ограничен деревьями, аллеями вдоль дорог, которых здесь много и поперек и вдоль, и все они в хорошем состоянии. Магистральные дороги, конечно, одеты асфальтом. В пейзаже нет величия, но он по-домашнему уютен. Церкви-кирки делают его похожим на страничку из школьного учебника немецкого языка. Вместо крестов на колоколенках — золоченые петухи. Деревень не видно, повсюду лишь хутора-фермы и маленькие города. Страна похожа на пригород большого города, как предисловие к чему-то еще не написанному.
Маленькая страна, не обремененная военным бюджетом. Здесь всего было немного, но всего вдоволь. При Ульманисе многие жили лишь сегодняшним днем, сытно, не ставя себе больших проблем и не мечтая о многом.
Почему-то это раздражает. Может быть, потому, что мы годами принуждены были слишком во многом себе отказывать, все свои помыслы устремляя в будущее. Наша страна— величественное здание всенародного подвига, трагедии и славы.
Очень много кормов и скота. Немцы щадили население, стараясь восстановить его против нас, и вели себя не так, как в других местах. Конечно, много потерпел и этот народ, но это не то, что произошло на истерзанных просторах Белоруссии, Польши, России, Украины.
Красивая осень. Красивые, истончившиеся, почти прозрачные листья дикого винограда. Как он хорош на чистой, белой стене или в сочетании со старой черепицей крыш, тоже красных и обомшелых.
5 октября. Ледурга.
В армейской газете появился мой очерк о разведчиках 11-й дивизии. Это первая моя работа после Москвы. Все вошло в обычную колею, словно я никуда не уезжал.
Никак не могу выкроить время, чтобы встретиться с Кобликом. При частых переездах отделение агитации и пропаганды каждый раз устраивается далеко от нас.
8 октября. Вите.
В редакционных машинах проделали на юг около ста километров. Прекрасные дороги, осенние аллеи: дубы, клены, липы. Навстречу — вереницы жителей, отсиживавшихся в лесах.
Проехали через красивый городок Цесис. Где бы мы ни проезжали — почти все сохранилось, лишь кое-где дымятся развалины усадеб. Немцам удалось оторваться от наших частей на несколько часов преследования. Трупов нигде не видно. Лишь изредка попадаются раздутые туши лошадей.
Великолепная сводка о продвижении в Венгрии.
Холодное, сияющее, ясноглазое осеннее утро с немигающим солнцем, которое каждый предмет подает с предельной четкостью.
Около дороги стоит коренастая, с широкой кроной, по-язычески красивая сосна. Ствол у самого комля дымится. Она горела всю ночь, занявшись от непогашенного костра.
Перекресток с этой сосной похож на место языческих жертвоприношений. Мимо нее все время идут на передовую группы солдат. Словно совершая какой-то обряд, то один солдат подбегает к сосне, то другой и, склонившись к земле, прикуривает от огня. Потом бредут дальше.
Саша Королев узнал по очерку в газете, что я опять в армии, и отыскал меня.
— Ты мне нужен на пару слов, — сказал он, пристально глядя мне в глаза. От его загадочного, тяжелого взгляда у меня во рту почему-то стало горячо.
Мы вышли с ним во двор и сели рядышком на подножку редакционной полуторки. Закуривая, Королев сказал:
— Вячеслав, я пришел сказать тебе о Коблике. Дорогой мой, мы знаем, что вы были друзьями. Приготовься к самому худшему...
Об этом у меня ничего в тетрадке не записано. Только теперь, спустя двадцать лет после событий, готовя эту книгу к печати, я пишу наконец о гибели Коблика. Слишком я был потрясен тогда. Я ни в чем, решительно ни в чем не виноват, но до сих пор у меня в душе такое чувство, будто я бросил на произвол судьбы товарища, попавшего в беду. Ему нельзя было ходить в командировку одному.
А Королев меня не щадил:
— Не обижайся, Вячеслав, за своего философа, но скажу тебе по-простецки, по-народному: он погиб как дурак. Получил пулю в затылок. Тележников послал меня расследовать это ЧП. Никто не смог мне объяснить, каким образом Коблик оказался один, без связного.
— Где же его могила? — спросил я, хотя уже и сам, без Королева, совершенно ясно представлял себе, что произошло.
— Труп захватили немцы,— сказал Королев.— Коблика пристрелил кто-то из боевого охранения, — он заблудился, шел