Его поразило на войне безразличие людей к опасностям. На передовой бойцам постоянно приходится напоминать, чтобы они берегли себя, прятали бы в окопе голову.
24 мая.
Узнал новость: нашей армией командует генерал-лейтенант Поростаев. Тот самый!
Отделение агитации переехало к нам, в Лужково. Коблик здесь. Опять философские прогулки, теперь — прощальные: врачи отсылают меня лечиться.
Если бы можно было записать его вопросы и мои ответы, получилась бы совершенно законченная система моих взглядов на жизнь, но я сейчас слаб — болит голова. Я ответил на самые сокровенные вопросы, безбоязненно додумал все до конца, но записать сейчас нет сил.
Стремление человечества к лучшему — это рабочая гипотеза, придающая человечеству стойкость и силу в борьбе за существование. Лучшее никогда не будет достигнуто, ибо то, чего достигает одно поколение, — это является только фундаментом, только лишь началом для следующего поколения, которое в свою очередь будет стремиться к «лучшему», и так без конца, вернее, до конца существования человечества как биологического вида.
«Лучше» — всегда или в прошедшем («Золотой век»), или в будущем. «Лучшее» никогда не наступит — будет просто иначе, по-другому, хоть и лучше.
Человек — это сложный комплекс, обведенный, как кругом, определенной чертой его особенностей и возможностей. И вот это нечто (этот психофизический комплекс) остается самим собой в любую эпоху, в любое время, несколько лишь варьируясь в зависимости от среды и от других, влияющих на него условий, например от количества населения на земном шаре, от экономической структуры, нужной для того, чтобы прокормить это количество. То есть стремление к «лучшему» существовало и у первобытного человека, будет существовать и у человека эпохи биологического заката человеческого рода.
Согласится ли человечество, чтобы человек благодаря хирургическому вмешательству или другому ухищрению превратился бы в более высокое существо, но настолько при этом биологически и интеллектуально изменившееся, что человек перестает быть человеком (выходит из круга, обведенного определенной чертой). Согласится ли, чтобы человек перестал быть Адамом?
Возможно, что и согласится, если человечеству будет угрожать полное угасание и гибель, если станет вопрос так: или человек, как Адам, погибает, или, видоизменив свою структуру и психику, он превратится в более высокое существо и только так (перестав быть человеком) уцелеет?
Я думаю, что человечество может на это пойти, потому что к этой проблеме судьба подведет его постепенно — многими годами, многими, многими столетиями оно будет решать этот вопрос. Утешением для человечества будет то, что, обладая совершенной аппаратурой памяти (кибернетической ’), оно будет себя этически и морально сознавать наследником предшествовавшего человечества.
Существуют тысячи комбинаций взаимодействий, когда зло, подобно маленькой дозе яда у гомеопатов, возбуждает здоровую реакцию в организме человечества, стимулирует бурное развитие «добра». И этот процесс темен для нас, не-уследим, и мысли об этом для многих нечестных людей опасны, так как открывают путь для оправдания их преступлений.
«Добро» — это здоровье человечества, «зло» — его болезнь. Циники, злые люди, преступники — это сухие листья и наросты на цветущем древе человечества, следы его болезней. Но любой болезненный процесс возбуждает, вызывает к усиленной деятельности животворные, целительные силы, если только он не смертелен.
Человечество продолжает существовать, потому что «зла» в нем меньше, чем «добра». Если животворные силы станут
1 Этого термина еще не существовало во время войны. Я ввел его, переписывая тетрадки уже теперь. у него иссякать и «зла» станет больше, чем «добра», наступит эпоха угасания человеческого рода, как определенного биологического вида.
Перечитал то, что написал, и подумал: а не бред ли это релятивиста? Фатализм не обязателен. Ведь овладев законами природы, человек сможет изменить природу и создаст для своего существования оптимальные условия. Человечество бессмертно.
28 мая.
Высшее благо на земле — это первозданная непосредственность жизнеощущений, с чего каждый человек начинает — каждый раз сначала и независимо от опыта отца и матери. Это то, что не передается по наследству — радость от первичных ощущений существования, начиная от ощущения соска с теплым материнским молоком. Это первичное ощущение у каждого новорожденного — свое, неповторимое. Когда дерево усыхает, то следующее дерево начинает расти не от верхушки усохшего, а от нового зерна. В смысле селекции оно может быть лучше предыдущего (учесть его опыт), но его первичное «мироощущение», реакция от соприкосновения со светом, с теплом, с водой начинает все сначала, независимо от «опыта» родительского дерева.
Правда, «опыт» родителей заложен уже в зерне, но опыт «родовой», а не «индивидуальный».
Детей надо оберегать от преждевременных знаний того, что им не надо знать. Высшее преступление на земле — убить или состарить ребенка.
В юности — и еще раз при появлении у нас первого ребенка — мы слушаем мир, как музыку. Мы наслаждаемся любовью и дружбой — всеми сторонами жизни. Наслаждение человека при созерцании пейзажа, природы, общение с природой— это тоже привязывает человека к земле, укрепляет его в борьбе за существование, обеспечивает жажду к размышлению, продлению рода. То же дает и наслаждение от близости к искусству.
В зрелом возрасте ощущение свежести, непосредственности восприятия постепенно слабеет от повторения переживаний, от изнашивания нервных тканей. Но появляется новая стадия наслаждения от сознания зрелости своего ума, оттого, что начал глубже понимать жизнь. Ты испытываешь удовольствие, сознавая себя разумным, зрелым. Подобно тому, как смотришь на ландшафт с высокой горы, так ты теперь обозреваешь жизнь свою и всего человечества с высоты своего опыта; ты охватываешь обостренным сознанием соседние эпохи и века и продолжаешь вкушать земные плоды со знанием дела. Но постепенно начинает примешиваться горечь от сознания того, что ничто земное не долговечно. Ощущение непосредственности еще больше притупляется, факты повторяются, во всем нарастают повторения. На окончании нервных корешков как бы появляются «мозоли». Слизистые оболочки грубеют, требуют все более острого раздражения, чтобы получить что-то подобное прежнему наслаждению. Дно глазного яблока тоже «изнашивается». Мир тускнеет. Появляется смертельная тоска по утраченной яркости мироощущения. Опять повторения. Мир становится слишком знакомым, не хочется его перечитывать. Смертельная усталость. Жажда покоя. Все чаще хочется спать. Жажда смерти, как вечного сна и покоя.
Можно ли в таком состоянии мечтать о бессмертии, о том, чтобы прожить еще сто, тысячу лет, миллион, два миллиона лет? Бессмыслица!
Даже девяностолетние старики уже начинают ощущать бренность существования — их утомила повторяемость явлений.
Мечтать можно только в духе фантастов — о