Присел на корточки, аккуратно потянул на себя ближайший холст, большой, около четырех на три фута. Перевернул лицевой стороной наружу.
Абстракция, тяжелые пласты темно-синего и черного, прорезанные красными полосами, густые, фактурные, краска наложена слоями, как геологические пласты. Внизу справа подпись: «V. Rein 72».
Семьдесят второй год. Написано в этом году, может, даже в этом месяце.
Я посмотрел и перевернул обратно. Я ведь не эксперт. Не галерист. Не Финч с тридцатилетним опытом.
Абстракция для меня это цветные пласты на холсте, и отличить руку Рейна от руки копииста я не способен. Но для этого есть лаборатория, и Чену нужны не впечатления, а образцы.
Натянул белые хлопковые перчатки из кармана пиджака. Достал из портфеля набор, шесть конвертов из крафтовой бумаги, маркер «Маджик Маркер», тонкий, черный, и скальпель, номер одиннадцать.
Первый образец. Я выбрал холст с подписью «V. Rein 72», самый свежий, этого года. Перевернул лицом вверх, положил на пол.
Поднес скальпель к правому нижнему углу, где красочный слой тоньше всего, край композиции, переход от краски к чистому холсту. Осторожно, под углом, снял тончайший фрагмент, меньше десятой дюйма в длину, полоска краски с подложкой грунтовки.
Перенес кончиком скальпеля в конверт. Подписал маркером: «Образец 1. Подлинник Рейна, „V. Rein 72“. Соскоб краски + грунтовка. Правый нижний угол.» Дата, инициалы.
Второй образец, другой холст, более ранний, «V. Rein 69». Тот же прием, тот же угол, та же точка. Конверт номер два.
Третий и четвертый, грунтовка с обратной стороны двух подрамников. Перевернул холсты задней стороной вверх.
Необработанный холст, натянутый на деревянные планки, с обратной стороны тонкий слой грунта, белый, матовый, нанесенный кистью. Скальпелем снял крошечные чешуйки грунтовки, сухие, ломкие и белые. Тоже в конверты, тоже подписал.
Пятый образец краска с палитры. Кадмиевый желтый, засохший горкой на краю деревянной поверхности.
Отколол кончиком скальпеля кусочек размером с булавочную головку. Этот образец не для сравнения с подделками, а для идентификации марки и партии, Чен по спектральному профилю определит производителя с точностью до года выпуска.
Шестой образец это масло. Я вернулся к полке, открыл банку с льняным маслом «Виндзор энд Ньютон», обмакнул полоску чистой хлопковой ткани, отрезанную от края перчатки, и сложил в конверт. Масло холодного отжима или горячего, рафинированное или нет, для Чена это разные вещества с разными спектрами, как для радиста разные частоты.
Закончив я подошел к окну, посмотрел на Гранд-стрит внизу. Грузовик «Мэк» проезжал, тяжело покачиваясь на булыжнике, пара пешеходов в пальто, продавец хот-догов с тележкой на углу Бродвея, пар поднимался над жаровней.
Потом обернулся и снова осмотрел студию. Некоторые наводят порядок перед смертью.
Например, военные перед суицидом иногда чистят оружие и раскладывают форму. Но это армейская привычка, и Рейн не военный.
Он художник. Художники, по статистике, оставляют мастерскую в том состоянии, в каком работали. Незаконченный холст на мольберте, открытые тюбики, грязные кисти.
Сейчас все наоборот. Кисти промыты, краски закрыты, чистый холст на мольберте, готовый к работе. Как будто он собирался утром начать новую картину. Или кто-то убрал за ним.
Я еще раз оглядел пустую бутылку «Уайлд Таркей» и упаковку «Секонала». Упаковка вскрыта по линии отрыва.
Человек в отчаянии рвет картон, ломает ногти, достает таблетки трясущимися руками. Здесь все сделано аккуратно, как будто распечатано рецептурное лекарство, утром перед завтраком.
Я убрал конверты в портфель, снял перчатки, сложил, убрал в карман. Прошелся по студии последний раз, медленно, по периметру, от двери к окнам и обратно.
Запоминал. Не улики, а атмосферу. Свет через грязные стекла, пыль в воздухе, холсты у стены, запах масла и скипидара.
Место, где человек работал одиннадцать лет, каждый день, без выходных. Место, пропитанное его привычками, его ритуалами, его порядком. И этот порядок не нарушен. Ничего не сдвинуто, не опрокинуто, не разбросано.
Вот только хозяин мертв. А студия выглядит так, как будто он вышел за хлебом и вернется через десять минут.
У двери я обернулся. Посмотрел на мольберт с чистым холстом. Загрунтованный, натянутый, ждущий первого мазка. Холст, предназначенный для картины, написать которую Рейну не дали.
Сдвинул дверь обратно, металл заскрежетал по направляющим. Спустился по чугунной лестнице, вышли на Гранд-стрит.
Нью-йоркское утро, шум, запах выхлопных газов, такси, грузовики, люди. Продавец хот-догов на углу переложил сосиски на жаровне длинными щипцами, пар поднялся, смешавшись с холодным октябрьским воздухом.
Теперь в Вашингтон. Я поправил портфель на плече, Мне нужны цифры, а не ощущения.
Пошел к метро, станция «Канал-стрит», зеленая линия, на юг, до Пенн-стейшн, оттуда «Амтрак» до Вашингтона. Четыре часа пути.
Поезд из Нью-Йорка пришел на Юнион-стейшн в восемь вечера в пятницу. Два деревянных ящика с полотнами Коула я забрал из багажного вагона сам.
Носильщик предложил помочь, но я отказался, вещественные доказательства стоимостью в девятнадцать тысяч долларов не передаются в чужие руки, даже если если они в белых перчатках и принадлежат вокзальному служащему с латунным значком на лацкане.
Довез ящики в «Фэрлэйне» до здания ФБР, оставил в хранилище улик на первом этаже и расписался в журнале. Портфель с конвертами забрал домой.
Утром в субботу я спустился в подвал.
Дверь «В-12» приоткрыта из-за нее выбивался свет ламп и доносился негромкий голос Чена, ровный и лекционный, объясняющий что-то. Я постучал, толкнул дверь и вошел.
Чен стоял у инфракрасного спектрофотометра «Перкин-Элмер 621», бежевого прибора с монохроматором и самописцем на рулоне миллиметровой бумаги. Белый халат, бледно-голубая рубашка, темный галстук.
Сегодня суббота, но Чен в галстуке, как всегда. Очки сдвинуты на лоб, руки в перчатках.
Рядом стояла Эмили. Не за спиной, не в стороне, как в первые недели, когда она держалась на расстоянии вытянутой руки от оборудования и записывала наблюдения в блокнот, прижатый к груди.
Теперь находилась вплотную, плечо к плечу, читала бумажную ленту, ползущую из-под пера самописца, и делала пометки карандашом на полях, уверенно, не спрашивая разрешения. Хвост убран аккуратнее, чем раньше, халат подогнан по фигуре, и на вороте блузки, выглядывающей из-под халата, маленькая брошка, серебряная, в виде листка, раньше ее не замечал.
Они стояли вместе, и в этом «вместе» появилось что-то новое, не служебное. Не расстояние наставника и ученицы, расстояние двух людей, привыкших к присутствию друг друга и переставших замечать, насколько близко стоят.
Когда Чен повернулся к стеллажу за справочником, Эмили машинально подвинулась, освобождая ему путь, и он прошел мимо нее, едва не коснувшись локтем ее локтя, и ни один из них не обратил на это внимания, как не обращают внимания на привычное, освоенное, естественное.
Тихий гений-одиночка и лаборантка с хвостом и блокнотом. Подвальная лаборатория без окон, лампы дневного света, запах формалина и спирта.
Не то место, где обычно начинаются такие вещи. Но Чена много лет никто в ФБР не воспринимал как равного, «лаборант», «обслуживающий персонал», парень в халате, что-то делающий внизу с пробирками.
А Эмили пришла и стала слушать. Спрашивать. Записывать. Смотреть в окуляр и говорить «вибрация, по всей длине, как рябь на воде» и Чен ни разу не поправил ее.
Ни разу. Достаточно, чтобы человек, много лет строивший стену между собой и миром, начал разбирать ее, по кирпичику, молча, ничего не объясняя.
— Итан, — сказал Чен, увидев меня. Без удивления. — Ну конечно. Сегодня же суббота. Как же обойтись без тебя в такой день.
— Я знаю, что ты скучаешь и принес развлечения.
— Мы работаем над образцами из дела Краузе, — сказала Эмили. — Повторный анализ нафты для прокурора. Чен хочет дать три десятичных знака вместо двух.