– Был я тут как-то в школе, пытался заинтересовать ребят местными названиями урочищ, – вспоминал Семидушин. – Рассказал им, что у малой родины есть не только своя история, но и своя география. Все реки, холмы, поляны, леса, возвышенности, болота, низины, пастбища, сенокосы имеют свои названия. И если бы в школе преподавали краеведение, на уроках нарисовали бы карту малой родины и к ней приложили бы названия, то нашему взору открылась бы удивительная страна со своими холмами, реками и полями. Одних речек и омутов было с десяток – Имбушка, Лехоть, Ворема, Ильма, Яксура, Иванцевский омут… Затем пруды – Ефремовский, Барский! Ещё – Быкова сеча, Дроздова сеча, Почаевский прогон, Бубнова излучина, Лисьи горы. А какие красивые названия у ручьев – Жаворонок, Берюзовый, Сухой. Чем меня огорчили школьники? Ладно, их не интересует, откуда пошли названия родных деревень, речушек и полей. Но меня убивает то, что они воспринимают природу без удивления. Когда я вот иду на рыбалку и нахожу на реке Устье свою излюбленную поляну под названием Батино бревно, то у меня сердце ходуном ходит.
Онегов задумчиво смотрел в окно, молчал, слушал подчеркнуто внимательно, не перебивал, чем весьма удивил меня. Обычно в дружеской компании он выступал в роли неугомонного оратора, никому не давая слово сказать, подавляя всех своим авторитетом. А тут молчал, кивал головой. Из-под хмурых бровей порой смотрели на меня уставшие глаза.
Смотрел на меня и Семидушин. Ища поддержки своим словам, он хлопнул меня по плечу и тем же грустным голосом сказал:
– Вот Анатолий написал статью о том, какая богатая история у деревни Вертлово. Она стоит по соседству с его родной деревней Редкошово. В ней, оказывается, жил князь Весель, сподвижник великого князя Игоря, героя «Слова о полку Игореве». Там отбывала ссылку жена другого великого князя Андрея Боголюбского – княгиня Улита, участница заговора против своего мужа. И много историй раскопал в архивах Анатолий. Я теперь, после того, как их прочитал, когда еду на рыбалку через эту деревню, то останавливаюсь и присматриваюсь, гадаю, а где стоял терем княгини Улиты.
Тут Семидушин сделал паузу, посмотрел на писателя Онегова и уже ему выпалил строго:
– Нет, дорогой Анатолий Сергеевич, если мы воспитаем в себе патриотизм и нравственность – мы победим, не воспитаем – будем терять молодое поколение за поколением, и деревни наши обезлюдят окончательно.
В знак согласия с егерем Анатолий Онегов сказал ещё более твердо и уверенно:
– Не воспитаем – будем деградировать и погружать страну в бардак.
Знал бы егерь Семидушин, что перед ним как раз и сидит тот человек, который посвятил жизнь борьбе за души молодых людей! Но, выпуская в свет природоведческие книги, делая радиопередачу «Школа юннатов», воспитывая в ребятах любовь к земле, он бьется почти в одиночестве. Армия чиновников совершенно равнодушна к идее патриотизма и нравственности. Они не понимают, зачем нужны в школах уроки краеведения и экологии, а, значит, им безразлично будущее как деревни, так и страны, и планеты в целом. Без поддержки государства трудно строить, а без патриотизма невозможно ни созидать, ни любить.
Наша беседа о взаимоотношениях человека и природы могла затянуться надолго, но хозяйка дома простоволосая Зоя прервала нас, поставив на стол сковороду с жареными грибами и картофелем.
– Последние осенние грибы, – радостно произнес Семидушин, взяв в одну руку вилку, а в другую – большой кусок хлеба.
Мы тоже охотно присоединились к трапезе.
С утра егерь увел нас в лес ставить новые солонцы и ремонтировать старые. Онегов орудовал топором как заправский плотник. Обтесывал доски, прибивал шесты… Казалось, что ему уже приходилось строить для лесного зверя площадки для подкорма. Я видел, как егерь искоса наблюдал за ловкими взмахами топора в руках писателя. Ему не нравились мужики, не умеющие ни гвоздь забить, ни траву покосить. А тут стоит рядом человек из города, имеющий профессию вообще не сродни крестьянской, и спокойно, мастерски рубит доски. Оценку труда писателя Семидушин потом выскажет мне в довольно эмоциональной форме: «Писателей развелось – пруд пруди. Читаешь, бывало, как пишут они о деревне, о природе, и чувствуешь: не знают они предмета, врут в слове и деле… А зачем пишут, если не брали в руки топора, не выслеживали в лесу краснобрового глухаря на току?! Вот Онегов – другое дело, сразу видно – наш человек, лесной, работящий, и пишет о том, что знает».
Закончив мастерить солонцы, мы пошли за Семидушиным по лесным тропам наблюдать за жизнью птиц и зверей. У Онегова в эти минуты загорались глаза, будто у любопытного ребенка. Ещё в прошлогоднюю весеннюю встречу, когда егерь показал нам барсучьи норы и охоту рыси за зайцем, Онегов понял, что перед ним настоящий знаток природы. На страницах подаренной книги он так и написал: «Михаилу Терентьевичу Семидушину – хранителю всего живого на этой земле. Ваш А. Онегов. На память о встрече. Май 1986 г.». Уже тогда писатель ощущал необходимость последующих встреч. В нём кипело желание разузнать те редкие тайны животного мира, которые мог знать лишь тот природолюб, что днями и ночами живет в лесу. Семидушин сразил его своими знаниями, опытом. И вот он снова идет следом за ним, вслушивается в каждое его меткое слово, следит, как тот распознает следы зверей на земле, высматривает в кронах деревьев притаившихся птиц.
– Смотри, Анатолий Сергеевич, – тихо говорит Семидушин и показывает рукой в сторону высокой сосны. – Видишь рябчика? Он большой тенью мелькнул между елок и сел вон на ту ветку. Красавец! На голове заметный хохолок, буро-серое оперение, рыжие бока. Давай затихнем, замрем, и он голос подаст…
– Вижу, – откликается Онегов. – Меня всегда поражает, когда нахожу рябчика, его беловатая шея.
– По горлу можно отличить самца от самки. У самца оно черное… Перед нами самка, видно её беловатое горло.
Спустя пару минут рябчик смело и протяжно свистнул, а потом перешел на короткую звонкую трель.
– Раньше мне с трудом удавалось отличить веселый щебет синичек от трели рябчика, – признается Семидушин. – А нынче меня не проведешь, рябчик с азартом высвистывает свою мелодичную песню.
Чем дальше мы углублялись в лес, тем больше егерь рассказывал о своих встречах с животными, приоткрывал завесу тайн их невидимой жизни. Нас радовали дымчатые березки с их серебристым мраморным отливом бересты, глухарь, гордо поднимающий бородатую голову и важно вышагивающий по поляне, песня вяхиря, напоминающая протяжно-глухое