Наконец, я увидел в первый раз в жизни полуночное солнце. Картина ничем не отличалась от обыкновенного его заката. Только тут, за полярным кругом, он, этот закат, не оканчивался совсем, а продолжался всю ночь, до утра.
Наш капитан принес секстан[6] и показал нам, как измерить высоту солнца над горизонтом. Угол этой высоты, помнится, был около 1 градуса 30 минут…
Погода была чудная. Можно было оставаться на палубе без пальто. Солнце светило ласково. Океан был как зеркало. По нему спокойно плавали птицы. Из него лениво и сонно выныривали изредка морские животные.
Глядя на всю эту мирную картину, на скалистые берега, на зеркало вод, я вспомнил невольно берега Ривьеры. Такое сходство пейзажа и вообще берегов было до некоторой степени поразительно. Только там, на юге, было более человеческого; тут, наоборот, больше дикого, первобытного.
Пароход шел спокойно. Мы болтали на уютном капитанском мостике. Капитан, видавший виды, бывавший на Новой Земле, и на Шпицбергене, и еще много кой-где, повествовал нам случаи из своей промысловой и мореходной практики.
Он рассказывал про стрельбу китов, которою прежде сам занимался; про доверчивость животных на Новой Земле и про легкость охоты там на белых медведей, которые прежде будто бы были очень свирепы, а теперь стали робки. Видно, современные экспрессы и разрывные пули изменили совершенно характер этого зверя, так сказать, запугали его…
О бое китов он тоже немного находил, что передать, хотя и уверял, что «перестрелял много этих животных».
Во всем в этом сказывался наш русский простолюдин, который без слов переходит через недоступные горы, молча перебирается через Чертовы мосты и безропотно умирает на Шипке. И сколько их, таких героев, у нас?
29 июня
…Океан тих и приветлив. Погода – прекрасна. Дни и ночи – солнечные. Спать приходится урывками. Иногда проспишь и не увидишь какое-нибудь второстепенное становище или факторию, близ которых «Ломоносов» бросает якорь. Иной раз только шум якорной цепи да лебедки дает знать сквозь сон об остановке. Там забирают почту и местный товар или выгружают привезенное…
Утром, говорят, опять видели небольшого кита. Но я и к этому не поспел.
В тени и затишье температура на воздухе 19,5 градуса Реомюра. Это за полярным кругом-то! Впрочем, в воде она лишь 6 градусов Реомюра…
Видно, и у грозного Ледовитого океана бывают свои хорошие минуты, когда он точно нежится на солнце в какой-то сладкой дремоте, как будто бы замечтавшись. Точно и он устает в своей злобе. И у него как будто бы есть какие-то прекрасные воспоминания. Не мерещится ли ему далекое прошедшее его молодости, заря бытия вселенной?…
Каменистые, выветренные, дряхлые берега стоят под ласковыми лучами солнца, со своими трещинами и расселинами, точно с морщинами старости. Это свидетели тысячелетий бурь и морозов. Они настрадались, они разрушаются, они отживают и понемногу нисходят частями во влажную, всепоглощающую могилу, которая давно силится их пожрать, волнуясь там у их ног. Как будто бы невзгоды и горе избороздили лицо этих каменистых, гористых берегов и пригибают главы их ниц.
Человек – тот сюда идет лишь затем, чтобы хищничать, уничтожать и самому гибнуть…
Между прочим, наши промышленники сильно жалуются на то, что норвежцы заезжают хищничать, как они выражаются, в русские воды, т. е. на Мурман. Жалуются, что нет у нас за этим делом строгого наблюдения…
Насколько наши мурманцы еще зарыты, как говорится, по горло в добре, цену каковому добру они еще мало понимают, может служить лучшим подтверждением то, что здесь многих съедобных рыб не едят, как, например, рявца или морского ежа, великолепного ската и др. Здесь бросают даже, как негодное, раков, крабов, креветов и прекрасных, ценных омаров.
Один промышленник, помор, сказал мне, что у них нет таких «выдумщиков», которые бы затеяли есть раков. Каково!..
Мы, например, дома в России склонны воображать, что китовый промысел потому только не может упрочиться у нас на Мурмане, что стало мало китов, которых-де безбожно истребляют хитрые и беспардонные соседи – варяги. А между тем здесь, на самом Мурмане, мне приходится слышать рассказы совсем иного свойства. То не хватило денег предприятию, то не умели находить китов, то утопили китоловное судно и т. д. в том же роде…
Я не упоминаю здесь о всех пунктах, мимо которых проезжаем или же в которых останавливаемся. Становищ и факторий здесь немало. Самым важным и большим становищем на Мурмане считают Гаврилово. Здесь есть больница Красного Креста, почтово-телеграфная контора и церковь.
Недалеко от Гаврилова находится становище Териберка. Это становище почти так же важно, как первое.
Река Териберка впадает в обширную губу того же имени. На песчаной равнине находится само поселение или колония Териберка. Сзади нее возвышаются горы. Залив тоже обрамлен горами. Вся эта бесплодная и примитивная природа напоминает героические пейзажи Пуссена, старые мифологические гравюры, метаморфозы Овидия. И так – весь мурманский берег. Здесь природа как будто бы только недавно создана.
Когда мы вошли в Териберкский залив, то в нем гулял кит сажени в две длиною. Он выдувал из носового отверстия вверх мелкие брызги наподобие пара, который светится на солнце и отражается радугою. Это и есть то, что людьми незнающими рисуется наподобие фонтана, когда они изображают китов.
Нас, несколько человек пассажиров, съехало на берег. Мне удалось, наконец, выкупаться в морской воде после довольно долгого антракта. Океанская вода была чрезвычайно холодна и солона.
Несмотря на пригрев солнца, в ней нельзя было долго оставаться. Только наш младший штурман да его товарищ, молодой чиновник из Архангельска, решились последовать моему примеру относительно купанья. Один из поименованных мурманских воротил приходил даже посмотреть на нашу хитрость.
Было 4 часа вечера. Выкупавшись, мы пошли обойти Териберкское поселение, выстроенное на голом, сыпучем песке. Недалеко от берега мы нашли маленькое кладбище, с несколькими деревянными крестами и с одинокой могильной плитой, поставленной товарищами какому-то капитану, утонувшему в этих местах недавно, как гласила на ней надпись…
В поселке Териберки повсюду была развешена сушившаяся рыба – треска по преимуществу. Остатки ее валялись под ногами и даже в воде. Под ногами попадалась растерянная и высохшая мойва, главная здешняя наживка рыбных промыслов.
Часа через два мы вернулись на пароход и поплыли далее вдоль берегов Мурмана…
Останавливались еще у одной колонии, или у становища – Новооленьего. Говорят, что это тоже хорошая и незамерзающая гавань.
Но вот, наконец, перед нами знаменитый, оригинальный остров Кильдин, самый большой на Мурмане. Это огромная материковая масса из рыхлых пород, покрытая на своих склонах