Бывало, что в порыве охотничьего азарта за два-три дня добывали по несколько десятков уток. И тут вставал вопрос: как их дотащить до города? К счастью, многие организации на лето перевозили своих лошадей на Ёкушанский берег. К концу августа и началу сентября трава на пастбищах была уже либо съедена, либо вытоптана. Поэтому часть лошадей в поисках корма уходила в район Лебяжьего Полоя и лакомилась там свежим сеном из заготовленных сенокосчиками зародов. Оставалось после завершения охоты обнаружить этих лошадок, подманить одну или двух куском хлеба, надеть заранее запасённые уздечки, взобраться на них и не спеша поехать в Ёкушу или на Пригородное.
Мои одноклассники Саша Иванов и Рудик Селянинов, зная, что не только я, но и наши ровесники из Кармановки уже не первый год охотятся на уток, тоже загорелись желанием испытать отцовские ружья и боеприпасы к ним, хранившиеся у Селяниновых ещё с довоенной поры. Они принялись уговаривать меня свозить их на моей лодке на охоту, ибо охотиться в одиночку им запрещали матери. Мать Рудика, Матрёна Андреевна, после долгих уговоров согласилась отпустить горячо любимого сына. Тогда и мать Саши, Наталья Касьяновна, согласилась, но поставила условие: мы должны охотиться на острове Киселичном, где можно укрыться от непогоды и переночевать в доме сенокосчиков совхоза. И чтобы в случае чего они знали, где нас искать.
Интеллигентные учительницы не имели дела с лодками и сенокосами. Поэтому, подумав о том, где нам переночевать, они не подумали о другом – сумею ли я с их сыновьями, не имеющими опыта плавания по бурным в ветреную осеннюю погоду водам Печоры, пересечь реку напротив лесозавода.
Загрузив в лодку всё необходимое для охоты и посадив Сашу и Рудика на вёсла в носу лодки, я сел за руль и кормовое весло и дал команду трогаться. Гребцы оказались никудышные, поэтому, добравшись до Городецкого шара, я решил поставить парус, тем более что дул сильный попутный ветер. Дойдя под парусом до лесозавода, я изменил курс на девяносто градусов, чтобы пересечь Печору. В результате ветер из попутного превратился почти в боковой. Вдобавок стали налетать сильные порывы. Под боковым ветром лодка потеряла ход и сильно накренилась, тем не менее Печору нам удалось пересечь.
При входе в протоку, отделяющую остров Киселичный от противоположного берега Печоры, мачта паруса не выдержала очередного порыва ветра, и парус оказался за бортом. А неуправляемую лодку стали захлёстывать волны. Я бросился вытаскивать из воды парус, скомандовав Саше и Рудику садиться на вёсла. Не успел Рудик взяться за весло, как очередной вал воды ударил в лопасть его весла, ручка ударила парня в живот, и он отлетел в нос лодки. На наше счастье, залитая водой посудина не опрокинулась. Нас выбросило на песчаный носок Киселичного. Я дал приказ охотникам выйти из лодки, чтобы вброд вдоль берега увести её в затишье, к месту стоянки совхозных сенокосчиков.
Промокшие с ног до головы, мы дотащились до пустой избы сенокосчиков и затопили печь, чтобы обсохнуть. Рудику не терпелось испытать свое ружьё, поэтому, чуть обсохнув, мы пошли на ближайшее озеро. Но уток там не оказалось. Не смогли мы их найти на другой день и на других озёрах. То ли всех уток на острове перебили сенокосчики, то ли птицы попрятались от сильного ветра. Ветер не утихал, поэтому у нас не возникло большого желания отправиться в устье Мойбичера искать там водоплавающих. Потренировавшись в стрельбе по гагаре, одиноко плавающей по озеру, стали собираться домой.
Передо мной встал вопрос, как с такими горе-гребцами добраться домой. И тут нам снова повезло – с реки стал доноситься звук работающего мотора. Бросившись со всех ног к берегу, я увидел дору колхоза имени Кирова, идущую в направлении Нарьян-Мара. Стал махать рукой, и моторист пристал к берегу. Он согласился взять нашу лодку на буксир и дотащить нас до города при условии, что я сяду за руль его доры, так как дизель постоянно барахлит, поэтому при переходе Печоры ему лучше не отходить от него. Я возражать не стал, и мы благополучно добрались домой.
С Сашей Ивановым побывать на охоте мне больше не довелось. А с Рудиком Селяниновым, когда мы стали студентами одной группы физического факультета Ленинградского госуниверситета, бывали, и не однажды. Редкая поездка в компании с ним обходилась без какого-нибудь ЧП. Как-то после нескольких осечек ружья он вытащил из патронника патрон и стал ножом выковыривать из него капсюль. Я вовремя сообразил, что это может привести к несчастью – выстрелу патрона дробью или гильзой ему в лицо, и выбил патрон из его рук.
В другой раз, подбив утку, сидевшую у противоположного берега узкого, но длинного озера, он тут же, не раздеваясь, бросился вброд доставать её. На середине озера, когда из воды торчала только голова, сапоги его завязли в иле, и он чуть не остался там навсегда. А ростом он был, как сказала одна хохотушка из нашей группы, метр пятьдесят с шапкой и весил не более 52 килограммов. Поэтому его взяли в сборную университета по борьбе, так как выступать в весовой категории «муха» было некому. Когда я спросил хохотушку: «Почему с шапкой?», она ответила: «Да потому что если рост призывника метр пятьдесят с шапкой, то его в армию не берут. А если без шапки, то берут».
Городские подростки фактически бесконтрольно пользовались ружьями отцов, не вернувшихся с вой ны. Это приводило порой к трагедиям со смертельным исходом. Так, один из моих ровесников, возвращаясь из школы, увидел в непосредственной близости от своего дома плавающих уток. Он немедля забежал домой, бросил портфель и схватил стоявшее в переднем углу комнаты ружьё. И в тот же момент раздался выстрел, насмерть поразивший его мать. Пользуясь ружьём в предыдущий раз, он забыл спустить курок, а вытаскивая ружьё из угла, случайно зацепился за что-то спусковым крючком.
Бывали и трагикомичные случаи. Юный охотник отправился на одну из своих первых охот на ближайшее к городу озерцо. Подойдя к нему, он заметил стайку плавающих уток. Соблюдая все меры предосторожности, подобрался к