Помню, как стадо деревенских коров каждое утро по дороге на водопой не спеша обходило вокруг колёсный пароход (кажется, «Республику»), севший на мель на песчаной косе при подходе к Оксино и обсохший там. Я тоже не удержался от соблазна исследовать его огромные колёса и помещения нижней палубы.
В тот приезд в Оксино я каждый вечер ходил в местный магазин полюбоваться на мечту любого подростка – новенький, сверкающий рулём и спицами колёс велосипед, неизвестно, как и зачем завезённый туда. Жителям деревни было ещё не до велосипедов.
В следующем году мать отправила меня с ушатом и недельным запасом продовольствия на колёсном буксире «Обва» в рыболовецкий стан Зелёное в низовья Печоры, к работавшему там радистом двоюродному брату Василию Малышеву. Добираться в Зелёном до морошки оказалось еще сложней, чем в Оксино, морошка здесь тоже росла за Печорой, ширина которой достигала пяти километров.
Не успел я набрать и половину ушата, как из города пришла радиограмма: ближайшим рейсом «Обвы» отправить меня в Нарьян-Мар. Когда «Обва», возвращаясь из Зелёного, подходила к городу, навстречу ей от причала морского порта отходил пароход «Юшар». Дома я узнал, что старшему брату Ивану удалось достать для меня путёвку в пионерский лагерь «Артек», куда я должен был выехать этим рейсом на «Юшаре». Но «Обва» опоздала с возвращением из рейса на сутки. Так ни разу в жизни побывать в пионерском лагере мне и не удалось.
Зелёное мне запомнилось грязными необустроенными жилищами рыбаков-поморов, работавших там, и большими кучами сёмги, гниющей на берегу. На мой вопрос, почему рыба тут валяется, брат Василий ответил, что из-за очередного запоя и сильного ветра рыбаки несколько дней не смотрели ставные (закреплённые на колья, вбитые в речное дно) невода, которыми тогда ловили сёмгу. Когда ветер утих и они это сделали, то вернулись с доверху наполненными сёмгой карбасами. На рыбоприёмном пункте им заявили, что из-за длительного пребывания рыбы в сетях она стала малопригодной к засолке и что принять её могут только по цене третьего сорта. Тогда поморы в знак протеста отплыли на своих карбасах метров на сто от приёмного пункта и вывалили всю сёмгу на берег.
В 1954 году сельхозтехникум приобрёл один из первых в истории города подвесной лодочный мотор. Завхоз техникума Андриян Носов, успешно испытав мотор во время сенокоса, решил использовать его для отправки нескольких работниц техникума на сбор морошки. Он предложил взять лодку, на которой мы с мамашей ездили на сенокос. Установив на неё мотор техникума, посадили меня управлять мотором, загрузили в лодку пять или шесть, точно не помню, женщин с ушатами и отправили нас за морошкой на Кривое озеро по реке Куя. Там, по данным Андрияна, уродилось много морошки. Наша мать и все кандидатки на поездку согласились, хотя никто из нас там не бывал и не имел представления, как туда добираться.
Из прошлогодней поездки на «Обве» в Зелёное я имел лишь смутное представление о том, где находятся деревни Никитцы и Куя, в районе которых река Куя сливается с Печорой. Дополнительно мне объяснили, что Куя впадает в Печору двумя рукавами и что мне нужно попасть в тот, который впадает выше деревни Никитцы и называется Тын-виска. По Тын-виске мы должны доплыть до реки Куи, по ней проехать мимо деревни Харитоновка, где стояло три или пять обитаемых домов. После неё километров через десять, а может, двадцать, никто точно сказать не мог, на левом высоком берегу реки мы увидим избу, которая и является конечной точкой нашего маршрута.
Меня предупредили, что на Куе много мелей, поэтому я должен всё время вести лодку по той стороне реки, где высокий берег, то есть где течение реки подмывает берег.
Получив столь «подробный» инструктаж и загрузив в лодку ушаты для морошки, четырнадцатилетний капитан и его женская команда отправились в долгий и неизведанный путь. Ветер дул несильно, поэтому мы без приключений преодолели необъятную ширь Печоры в районе Угольной и доплыли до Тын-виски. При вхождении в неё мы столкнулись с первым неожиданным для нас препятствиям: стремительным перекатом, глубина реки на котором не превышала полуметра. Чтобы не сорвать шпонку винта мотора и не забить песком систему охлаждения, я заглушил мотор. После короткого совещания с командой мы решили перекат преодолевать, упираясь вёслами в дно реки, а где и это не поможет, тащить лодку вброд.
Я очень боялся испортить впервые в жизни доверенный мне мотор, поэтому глушил его и давал команду упираться вёслами в дно, наверное, значительно чаще, чем этого требовала реальная обстановка. В результате добрались мы до Кривого озера не за десять-пятнадцать часов, как надеялись, а часов за тридцать.
В пятидесятые годы в тех местах мне довелось побывать не раз. Сейчас уже не помню – в первое посещение или в последующие, – я увидел с берега реки на высокой горе избу, стоящую внутри ярко сверкающего на солнце кольца. Когда мы поднялись к ней, то обнаружили, что изба по всему периметру обставлена пустыми бутылками с этикетками «Спирт питьевой этиловый». Обитателем избы был ненец по прозвищу Вася Чёрный. Жители города его запомнили, когда он после Кривого озера поселился в землянке на Пригородном с известной всему городу женщиной по прозвищу Маруся Бомба. Пригородным называлось место за Городецким шаром от речного вокзала, где сначала находился скотный двор, а затем кирпичный завод.
На вопрос, откуда бутылки, Вася ответил, что бегает за ними в город по одному ему известным тропам (местное население их называло воргами). Изрядное количество бутылок, составлявших кольцо, наводило на мысль, что не только Вася их сюда доставлял. Кольцо из бутылок являлось единственным украшением избы.
Когда я стал студентом, сенокосный участок матери был на реке Куя, километров на десять ниже Кривого озера. В воскресные дни, когда мать объявляла выходной день, я по ворге тоже бегал в город. Но не за спиртом, а на танцы в Дом культуры и обратно. Начиналась ворга сразу за старым аэродромом и сначала вела