Хенрик умер.
Но пережитое осталось.
Это изменило и их отношения. Теперь каждое прикосновение между ними было осторожным, почти бережным, а слова — тихими и полными любви.
Натаниэль надеялся, что однажды Кира всё-таки откроется ему.
И он был готов ждать.
Сколько потребуется.
Хоть вечность.
Что касается самого Натаниэля, он всё ещё был слишком ошарашен, чтобы по-настоящему горевать или злиться. После смерти отца он спасался тем, что полностью сосредоточился на Кире и помогал ей принять власть. Но он понимал: рано или поздно его всё равно накроет осознание. Осознание того, что отец умер и оставил всю тяжесть власти на их плечах. Что он был жестоким, высокомерным человеком, неспособным к сочувствию. И что последним воспоминанием о нём навсегда останется то, как он зверски надругался над Кирой.
Когда этот момент придёт, когда он наконец сломается, Натаниэль знал: Кира будет рядом.
А пока он во всём поддерживал её. Стоял рядом в роскошной придворной одежде: бирюзовом сюртуке, пышных бриджах до колен, шёлковых чулках и туфлях с пряжками.
Когда-то Кира в шутку предложила ему попробовать нынешнюю моду, и он без споров согласился. Закончилось всё тем, что она несколько минут смеялась над его видом у них в спальне, а потом он оказался у неё между ног. Один из редких моментов, когда между ними снова всё ощущалось почти нормально. И Натаниэль дорожил этим.
Было и кое-что ещё, что он носил ради неё: длинная стальная пробка с узелками по всей длине. Их отношения изменились, и теперь в спальне бывали моменты, когда Кира брала контроль на себя.
По его собственной просьбе она впервые заткнула его перед двором в Большом зале. Из этого сделали почти церемонию, короткую, но очень символичную.
По крайней мере, так всё задумывалось.
На деле всё закончилось тем, что они устроили разврат прямо перед двором. Хотя, как подозревал Натаниэль, это только усилило символизм союза между волками и вампирами.
Когда Кира вставила ему пробку на глазах у всех, зал буквально онемел. В этом и был смысл: разрушить старые представления и заставить людей посмотреть на мир иначе.
Сам Натаниэль не возражал против пробки, если не считать постоянной эрекции, которую она ему обеспечивала. Более того, ему нравилось публично подчиняться Кире. В этом не было ничего постыдного. Она была всем, чего он хотел, и ему нравилось стоять у её ног ничуть не меньше, чем когда-то нравилось доминировать над ней.
Иногда по ночам Кира просила его быть грубее. Такие моменты всегда были непростыми, и Натаниэль следил за каждым своим движением, боясь причинить ей боль. После он неизменно заботился о ней, успокаивал, помогал снова почувствовать себя в безопасности.
Именно этого ему хотелось по-настоящему.
Тихой нежности.
Он вынырнул из мыслей, когда порыв ветра ворвался через открытые балконные двери и всколыхнул новые белые знамёна. Они с Кирой ещё долго смотрели, как ткань колышется в воздухе.
Белый стал новым цветом империи.
Изначально Кира хотела выбрать чёрный, потому что, по её словам, это «не цвет», а значит, он никого не исключает.
Натаниэль тогда осторожно заметил, что чёрный уже считается цветом волков, и такой выбор может выглядеть как предпочтение одной фракции перед остальными.
Увидев разочарование на её лице, он быстро добавил:
— Но если ты действительно хочешь символ единства, почему не белый? В нём есть все цвета сразу. Это подойдёт для империи куда лучше.
Прежняя Кира наверняка начала бы спорить. Но новая лишь тихо задумалась на несколько секунд, а потом кивнула.
— Белый.
И уже на следующий день ремесленникам заказали новые знамёна, флаги, форму для стражи и ткани для дворца.
Работали они быстро. К концу первой недели белые знамёна уже украшали залы крепости вместе с новой мебелью и даже коврами возле каминов, удобными для волков.
Преображённая Крепость Винтермоу стала символом надежды на другое будущее.
Но однажды под утро Кира проснулась после кошмара и призналась, что на самом деле думает о белом цвете.
С тяжёлым сердцем Натаниэль слушал, как она говорит о молочно-белых глазах Хенрика и о том, как этот цвет напоминает ей его бледные радужки.
Эти слова засели у него в голове.
Теперь, стоя рядом с её троном, Натаниэль и сам видел в белых знамёнах отголосок отца. Каждый флаг, каждый штандарт, каждая светлая ткань в крепости напоминали ему о глазах Хенрика.
И перестать это замечать он уже не мог.
Он наклонился ближе к Кире.
— Ты точно не хочешь поменять цвет?
— Не говори ерунды, — нахмурилась она, даже не взглянув на знамёна. — Они красивые.
— Ты уверена? Если они напоминают тебе о моём отце…
— Напоминают, — перебила Кира. — Но ещё они напоминают мне, что он мёртв. И лучше сосредоточиться именно на этом.
Натаниэль кивнул.
— Значит, фуксиново-розовый всё-таки отменяется?
Кира скривилась в притворном ужасе и показала ему язык.
Сердце Натаниэля дрогнуло.
Она почти улыбнулась.
И это уже казалось маленькой победой.
Он надеялся, что со временем, когда воспоминания о его дне рождения перестанут быть такими свежими, всё постепенно наладится.
Время лечит.
Или хотя бы делает боль тише.
По крайней мере, ему хотелось в это верить.
Мэри и Байрон оставались рядом первые две недели правления Киры, помогая ей разбираться с последствиями смерти Хенрика. Их прежняя служба в страже вдохновила многих волков их поколения выйти из укрытия, как и тех, кто всё ещё оставался верен памяти короля Баккера.
Отношения Киры с приёмными родителями начали восстанавливаться, хотя шрамы между ними всё равно остались.
Шрамы, в появлении которых виноват я.
Мэри и Байрон собирались снова приехать в следующем месяце. Натаниэль был уверен, что Кире это пойдёт на пользу. Сейчас ей особенно нужна была поддержка семьи.
Попларины тоже рвались помогать новой правительнице и были почти на седьмом небе от того, что их лидер теперь стала императрицей всех земель.
По настоянию Киры стая нехотя вернулась в академию продолжать обучение, но накануне всех альф пригласили обратно, чтобы принести клятву верности.
Даже Марка.
Хотя теперь он был всего лишь низкоранговым членом другой стаи.
И пусть Натаниэль испытал определённое удовольствие, наблюдая, как Марк публично преклоняет колени перед Кирой, всё равно он обрадовался, когда тот наконец уехал.
Глория оставалась ещё одной проблемой.
— Она моя семья, — спорила Кира, когда они оставались наедине. — Я хочу попытаться узнать её.
— Она твоя сводная сестра, которая без колебаний перережет тебе горло ради короны.
— Короны? — фыркнула Кира. — Да пусть забирает.
— Всё