Китай был своего рода Грецией для Восточной Азии; оттуда заимствованы были науки, религия, искусства и литература; только женщины владели чистым японским языком. Один из лучших знатоков японской литературы, В.Г. Астон, говорит по этому поводу: «Что касается истории литературы Японии, то можно положительно утверждать, что большая часть литературных произведений лучшей эпохи этой нации принадлежит перу женщин».
После реставрации светской власти микадо лица, стоящие во главе правления, старались возобновить старые традиции. Один раз в году, обыкновенно в январе, задается тема для поэтического произведения, и всякий, кто хочет, может ее обрабатывать и получать за нее премию. Император, императрица и величайшие сановники посылают свои произведения, которые должны целиком состоять из тридцати пяти слогов, заключающихся в пяти строках.
Японская поэтесса и ее слушательницы
В 1889 г. задана была следующая тема: «Молитва за царствующую династию в синтоистском храме, в 1890 г. – «Патриотические пожелания», в 1891 – «Продолжительность жизни зеленого бамбука» и т. п.
Самый популярный и известный литератор Японии, Бакин (1767–1848), обогативший японскую литературу 290 произведениями, некоторые из которых написаны в двенадцати томах. Самое значительное произведение этого плодовитого писателя – «Хаккенден», т. е. «Рассказ о восьми собаках» в ста шести томах. Одно из самых изящных его произведений, «Пленники любви», переведено недавно одним американцем, Эдвардом Греем, на английский язык. К несчастью, переводчик постарался, насколько было возможно, сохранить все особенности японских выражений, а главным образом – чопорные приветствия, язык которых совершенно неестественен.
В «Пленниках любви» речь идет о двух самураях, согрешивших против чести, и об одном охотнике, изменившем религии; за эти преступления не только все эти трое, но и их дети подверглись гневу богов. Вина охотника заключалась в том, что он, представившись жрецом, молился и, залучив к себе священного оленя пяти цветов, убил его метко направленной стрелой. Самураи же провинились тем, что, когда на их даймё Нитта Иосисаду напал неприятель в количестве трех тысяч человек, в то время как он находился в сопровождении небольшой свиты, они не только не защитили его, но даже, струсив, покинули его.
Старший из самураев, рыцарь Итара Тараго Такеядзу, поступил на службу к другому даймё и женился на Гасибуси, любовнице разорившегося священника (жреца) по имени Сайко, сына вышеупомянутого охотника. Гасибуси нечаянно отравляет своего мужа тем, что бросает ящерицу в колодец, откуда самурай набирает себе в чайник воды. Младший брат самурая, рыцарь Мтара Сиросиро Такеакира, клянется отомстить и, приняв в темноте Гасибуси, вдову брата, за Сайко, отрубает ей голову. Его обвиняют в убийстве и обязывают совершить над собою харакири.
Жена охотника умирает в тот самый день, как ее муж возвращается домой с убитым оленем пяти цветов, а через девять лет он сам умирает от водобоязни. Сын его также умирает неестественной смертью, и всякий, кому достается шкура оленя, трагически кончает свою жизнь. После многих приключений Сайко, сына охотника, и Тайи, дочь младшего самурая, также убивают, и этим кончается вся повесть.
В повести Бакина очень много сверхъестественного элемента. Так, например, он рассказывает, как однажды Сайко освободил гром из ветвей дерева, в которых он запутался. За это жена грома долго охраняет его от преследований Тайи; она даже позволяет ему занять в облаках место грома, когда тот на некоторое время охромел.
Очень наивны заметки на полях книги, которыми Бакин усердно уснащает свою повесть. Так, например, он очень серьезно замечает о громе: «Земля наполнена серой и селитрой, которые поднимаются в виде испарений и, соединяясь вверху, превращаются в пар, обладающий всеми свойствами пороха. Если этот пар подходит близко к солнцу, то от зноя он быстро воспламеняется, и взрыв его раздается на весь мир».
В другом месте, где он рассказывает об убийстве и убийцах своих героев, сказано в примечании следующее: «…иногда бывает очень трудно побороть в себе зло, но если ты, читатель, действительно стремишься к добру, то добьешься своего. Я от души желаю, чтобы это было так. Бакин».
После Бакина и Тамэнага Сюнсуй следует еще один интересный современный писатель, Дзиппэнся Икку; его поэма «Гица курите» считается одним из лучших образцов японской литературы. Икку с большим юмором описывает приключения двух бедняков, совершивших пешком по Токайдо длинное путешествие из Киото в Токио.
Все-таки, в общем, вся романтическая литература Японии далеко не так содержательна, как это думают в Европе, и только немногие беллетристические произведения представляют некоторый интерес для европейцев. Среди них первое место занимает появившийся недавно в немецком переводе роман Тамэнага Сюнсуй, так как он опирается на выдающиеся события из японской истории, и это большая удача для японцев, что они дебютируют этим романом среди европейской читающей публики.
Преобладающее большинство японских романов представляет собою не больше как бабьи сказки или разные приключения, могущие заинтересовать только юных читателей.
Бэзил Холл Чемберлен, профессор Императорского университета в Токио и признанный даже японцами лучшим знатоком японской литературы, говорит, не стесняясь: «В рассказах японских авторов попадаются иногда красивые и глубокие по мысли места; они представляют некоторый интерес для филологов, археологов и историков, но многое, что японцы больше всего ценят в своей литературе, на вкус европейца невыносимо скучно и бессмысленно. Их романы так же скучны, как и исторические произведения».
В другом месте Чемберлен так отзывается о лучшем романисте Японии Бакине:
«“Неподражаемо! – восклицают восхищенные японцы, прочитав “Гаккеиден”, – роман, который всякий читает и перечитывает, до тех пор пока не выучивает его почти наизусть. Неподражаемо!” – “Да, он очень хорош, – ответит европеец, – но хорош, как снотворное средство благодаря скучным описаниям неправдоподобных приключений, о которых рассказывается на протяжении ста шести томов”. В японской литературе отсутствуют гений, идея, логика, глубина, широта и разносторонность.
Таково мнение того ученого, который по своему положению первым должен произнести этот приговор. Но японофилы, восхваляющие до небес все японское, могут проверить вышесказанное у других признанных авторитетов, и везде они найдут то же самое: и у Сатона, и у Гриффиса, и у Астона, и у других».
Но, может быть, японофилы возразят нам, что со времени реставрации империи современная японская литература подает большие надежды.
Опровержением этого может служить мнение Чемберлена по этому вопросу. Вот что говорит он, например, в своей книге «Things Japanese», появившейся в печати в 1891 г. (в Йокогаме).
«Открытие страны доступу европейской культуры, в сущности, убило настоящую японскую литературу. Правда, печать ежегодно выпускает тысячи книг и брошюр, т. е. гораздо больше прежнего; но большинство их – только