Мастер Ван ждет от нас самоотдачи. И самодисциплины: детализация картин на том уровне, что сам мастер пишет, требует уймы времени и сил.
Так что оголтелая воронушка ляжет в сторонке. А я решусь, пожалуй, на эксперимент.
Давненько — с той самой картины-фиаско «мать с тесаком» — эта ворона не отваживалась довериться «видению руки».
Нет, серьезно, что я теряю? Время? Так я всё равно тут до пяти часов вечера.
Нового выверта подсознания стоит опасаться? Так это же обычная, известная всем птица, где там можно начудить?
Тем более, что вся ребятня с недетской серьезностью выводит свои художества. А мастеру Вану, похоже, нет дела до прогресса учеников. Он сам с кистью в руке занят творчеством: пишет, кажется, заоконный пейзаж.
В худшем случае скомкаю да выброшу результат эксперимента. Двое из группы уже смяли первые листочки, взялись за новые. Чем я хуже?
Запасной вариант — шальная птица из голодного края — лежит рядышком. Моя «подушка безопасности» с очумелым глазом.
Ещё я рискую пропустить обед. В режиме «автопилота», помнится, чувство времени отрубается напрочь.
«Ушла в себя, вернусь не скоро». Как-то так это работает.
А, была не была! Денек можно и не поесть. После школы домашней едой компенсирую.
Ну, рученька моя, твой выход. Видь!
Когда я очнулась, то уронила челюсть. Буквально.
— Здесь у нас второй претендент в ученики, — цокнул над моей склоненной головой учитель. — Определенно, знакомство с классом удалось. Очень хорошо! Имя, ученица?
— Ли Мэйли, — с сухой резью в горле отозвалась ворона, создавшая ворону.
Черную. Тушью. И, возможно, карандашиком. На ветке зимней сливы. Ещё и с каллиграфией: иероглиф «я» в значении «ворона» (как в нашем с мамой псевдониме сценариста). И отпечаток лапки не забыла!
«Я ТАК умею⁈» — стучало в висках. — «Похоже на легальный чит».
Ещё бы горло не сушило: на часах почти пять вечера, то есть кто-то не ел и не пил больше девяти часов кряду.
— Все молодцы, — обратился к классу, пока я глухо кашляла и глупо пялилась на нарисованную птицу, учитель Ван. — Две работы мне особенно запомнились. Панда и ворона. На третье место я бы поставил работу с цикадами. В ней ясно видны основы, но нет ощущения присутствия. Это значит, что в следующий раз я буду ожидать не меньше впечатляющих работ. До следующего занятия, дети.
Я так загрузилась, что даже не сразу сообразила взглянуть на панду панды Нин. Тогда как она к моей вороне прискакала сразу же, как учитель нас отпустил.
А ведь там было, на что посмотреть! Может, и не каждая шерстинка прописана, есть условности. Зато глазки-бусинки — как живые, с детской непосредственностью таращились на высокий бамбук.
«Как съесть тебя, зеленое?» — читалось во взгляде.
— Вау, — только и сказала я.
— Вау, — отозвалась панда, изучавшая мою ворону.
— Мы обе — вау, — резюмировала я со смехом.
Глухим и резким, похожим на карканье.
Блин! Мастер ждет работ не хуже. Это мне теперь каждый раз юзать «чит» с выключением сознания?
Потому как без оного — пример рисунка лежит правее. И разница очевидна.
Похоже, этот факультатив будет пережить сложнее, чем я думала.
Глава 17
— Ученица Ли, задержитесь, пожалуйста, — послышалось ровнехонько из-за спины.
«А вас, Штирлиц, я попрошу остаться», — эхом всплыло в моей голове.
На радостях мы с Нин даже попрыгали. И потому, что снова вместе, пусть и всего раз в неделю. И от того, что каждой досталась похвала учителя.
— Ой-ё… — встрепенулась пандочка. — Мама уже ждет у школы!
И укатилась: в своем стиле зацепилась за ножку стола, полетела кубарем, но сумела сгруппироваться. Вот оно, влияние занятий спортом на учащихся! Другая бы упала, ударилась, заныла.
А эта — на опыте — к выходу из класса взяла и покатилась. Распрямилась уже за порогом.
— Ой. Вещи!
Панда такая панда…
Сумку с разными школьными принадлежностями я ей перебросила — подачи в баскетболе мы с малолетства отрабатывали.
— Учитель? — спросила вежливо, когда Нин за порогом след простыл.
С неприятственным таким предчувствием: как у Штирлица, у которого из окна — дуло…
— Ученица Ли, ты знаешь, почему я поставил тебя на второе место? — спросил мастер Ван.
Эта ворона качнула головой.
— Пожалуйста, просветите меня.
Такая удобная и приемлемая вежливая формулировка.
— Твой черновик, — подбородок учителя дернулся в сторону ошалелой вороны. — В нем есть история. Сюжет, вопросы… Чувства. Эта ворона терпит лишения? Может быть, её не принимает стая? Она сидит на голой ветке: мы видим её в пору бескормицы? Доживет ли до завтра эта птица, если не сумеет раздобыть еды ещё один день?
Странно было слышать отзвуки собственных мыслей из чужих уст.
— Здесь же, — мастер Ван указал на ворону на цветущей ветви. — Я вижу тщательную проработку деталей. Почему эта птица сидит на ветке зимней сливы? Мне не интересно. Я не хочу узнать больше, чем показывает мне картина. Это просто птица на ветке с цветами. Отсутствие недосказанности — не всегда хорошо для творчества. Когда мы воссоздаем на картинах живую природу, мы не можем полагаться только на свои глаза.
— Поняла, учитель, — кивнула, как и полагается при получении наставлений.
Особенно индивидуальных. Час этого человека стоит больше, чем мой час на съемочной площадке. И речь не только о деньгах.
— И взгляни на эту панду, — учитель переключился на художество за авторством Нин. — Рисуя бамбук — оставляем часть листа белым. Это — место для воздуха, чтобы побеги колыхались на ветру. Я ещё не учил вас этому. Девочка почувствовала сердцем.
Не поспоришь: менее проработанная картина Нин вызывала больше эмоций. Как это работает? Вряд ли дело только в «воздухе для бамбука».
Скорее, настоящий талант.
— Две твои птицы сидят в одной и той же позе, — продолжил он. — Но выглядят, будто их создали два разных человека. Двойственность натуры — это не плохо. Хоть и необычно.
«В столь юном возрасте», — не было произнесено, но легко считывалось из контекста.
Штирлиц и впрямь до безобразия близок к провалу.
Двойственность натуры…
Этот живописец за одно занятие узнал попаданку в теле ребенка. Может, не оформил это понятие в своем разуме. Но суть уловил четко. Всего