В перерыве он принёс ей обед — миску какого-то серого варева с плавающими в нём неопознаваемыми кусочками. На вкус оно было как жидкая соль с примесью тоски. Но это была горячая еда. Элис съела всё, до последней ложки, мысленно уже планируя, какие именно булочки она испечёт в своё первое воскресенье. С изюмом? С яблоком? Просто с большим количеством корицы и сахарной глазурью…
Вечером, после ужина, который был чуть лучше обеда (в вареве появились подозрительные волокна, напоминавшие мясо), её отвели обратно в её комнату. Людвиг принёс кувшин с тёплой — не горячей, но и не ледяной — водой. Это было чудо.
— Мастер велел передать, — произнёс дворецкий, ставя кувшин на комод, — что «инспекция лунного пятна сегодня не требуется». Считайте, что вам повезло. Спокойной ночи.
Ночь в Вальдграфе наступала не так, как везде. Тьма здесь не опускалась, а поднималась из углов, из-под кроватей, из глубины зеркал. Она была густой, тяжёлой, живой. Элис, лёжа в кровати и кутаясь в одеяла, прислушивалась. Дом был не тихим. Он был наполнен звуками: скрипом старых балок, шорохом за стенами, отдалённым, едва слышным шёпотом, который мог быть ветром в дымоходах, а мог быть и чем-то другим.
И вот, когда часы где-то в глубине дома пробили полночь (их бой был глухим и печальным, будто они отзванивали время для мёртвых), она услышала это.
Музыку.
Она шла откуда-то издалека, снизу или сверху — акустика в каменных стенах была обманчивой. Сначала это были отдельные, робкие ноты, словно кто-то осторожно пробовал клавиши. Потом они сложились в мелодию. Нежную, печальную, невероятно сложную. Это была фортепианная пьеса, исполненная с такой виртуозностью и такой глубокой, пронзительной грустью, что у Элис перехватило дыхание. Музыка лилась по коридорам, просачивалась сквозь щели в двери, обволакивала холодную комнату. В ней была вся тоска этого дома, всё его одиночество, вся его запертая в камне красота.
Элис встала с кровати, накинула на плечи плед и прильнула ухом к холодной деревянной двери. Музыка стала чуть громче. Она была живой, дышащей. Играл ли это граф? Это должно быть он. Людвиг вряд ли был способен на такое. Но человек, который диктовал правила о запрете мажорных мелодий по вторникам… как он мог создавать такую красоту?
Она простояла так, не двигаясь, пока последние ноты не растворились в тишине, оставив после себя звенящую, болезненную пустоту. Внезапно музыка оборвалась на середине фразы, с резким, диссонирующим аккордом, будто крышка рояля с грохотом захлопнулась.
Затем — тишина. Ещё более гнетущая, чем прежде.
Элис медленно вернулась в кровать. Её сердце билось часто-часто. Она думала о графе. О его бледных руках на клавишах. О его одиноком голосе, который диктовал абсурдные правила в зелёной гостиной. Кто он был на самом деле? Обидчивый призрак? Сумасшедший отшельник? Или просто очень, очень одинокий человек, окруживший себя ритуалами и запретами, чтобы как-то заполнить пустоту трёхсот лет?
Засыпая, она уже почти не боялась скрипов и шёпотов. В её ушах всё ещё звучала та мелодия. И вместе с ней пришла новая мысль — упрямая, как она сама. Если этот человек может создавать такую музыку, в нём должно быть что-то большее, чем язвительность и набор безумных правил. И она, Элис Хоторн, горничная с правом на воскресные булочки, возможно, как-нибудь сможет до этого «чего-то» докопаться.
Где-то на другом конце поместья, в тёмной, запертой музыкальной гостиной, Адриан фон Лер сидел перед закрытым роялем, положив лоб на гладкую, прохладную крышку. Его пальцы слегка подрагивали. Он играл. Впервые за много месяцев он позволил себе сыграть что-то настоящее, а не просто бессмысленные гаммы, чтобы проверить, не разучились ли его руки. И он почувствовал, как что-то внутри, давно замёрзшее, дрогнуло и дало болезненную трещину. Это было опасно. Очень опасно.
Он резко поднял голову и уставился в темноту.
— Глупость, — прошептал он хрипло. — Чистейшая, бесполезная глупость.
Но в тишине комнаты, ещё полной отзвуками музыки, эти слова прозвучали неубедительно даже для него самого.
Глава 3
Элис проснулась от того, что замёрз нос. Весь остальной организм под одеялами ещё пребывал в сонной неге, но кончик носа, торчавший наружу, стал маленьким ледышкой, сигнализируя о начале нового дня в Вальдграфе. Сон был тяжёлым, насыщенным странными образами: пыль, превращавшаяся в золотой туман, портреты, шептавшие на непонятном языке, и грустная фортепианная мелодия, которая обвивалась вокруг неё, как шелковая лента, то удушая, то лаская.
Она села, потирая лицо ладонями. В комнате царил сизый полумрак — тот предрассветный час, когда тени кажутся гуще, а предметы теряют чёткие очертания. Вчерашняя победа с булочками казалась сейчас далёкой и немного смешной. Перед ней лежал день, полный запретов на пение, общения с тенями и избегания лунных пятен. Но была и музыка. Мысль о ней согревала сильнее жакета.
Она умылась остатками тёплой воды из кувшина (вода была теперь ледяной), надела своё самое тёплое платье — коричневое, немаркое, практичное — и вышла в коридор. Тишина была абсолютной, но не мирной. Она была натянутой, как струна, готовой дрогнуть от любого звука. Элис пошла в сторону Южной галереи, дорогу к которой она с трудом, но запомнила.
Южная галерея была длинным, просторным помещением с рядом высоких, узких окон, выходивших на заросший сад. Вчера она лишь мельком увидела его в сумерках, теперь же, в сером утреннем свете, открылось всё его запущенное великолепие. Паркетный пол, когда-то, должно быть, сиявший, был покрыт толстым слоем серой пыли, сквозь который проступали тёмные разводы от влаги. На стенах висели гобелены, изображавшие сцены охоты, но лица охотников и морды собак были съедены молью и временем, превратившись в жутковатые, полустёртые маски. Воздух стоял спёртый, тяжёлый, с тем самым сладковато-горьковатым запахом увядания.
«Ну что ж, — мысленно вздохнула Элис, окидывая взглядом поле битвы. — Начнём с воздуха».
Первое окно отказывалось открываться, заклинившее намертво. Второе поддалось с пронзительным, душераздирающим скрипом, но дальше щели в палец не пошло. Третье, самое большое, в центре галереи, после яростной борьбы, в ходе которой Элис чуть не вывихнула запястье, вдруг распахнулось с таким оглушительным грохотом, будто в доме произошёл взрыв. Ржавые петли взвыли в унисон, старая рама задрожала, и в галерею хлынул поток ледяного, свежего утреннего воздуха.
Это был не просто сквозняк. Это был ураган. Он ворвался, как долгожданный освободитель, взметая с пола столетия пыли. Серые ковры взлетели в воздух, закружились в причудливом, бешеном