— Это не спектакль, — солгала Элис. — Просто… плохой день.
Но дни шли, а её поведение не менялось. Она перестала печь булочки. Перестала ставить свечи в тёмных углах. Перестала приносить полевые цветы даже для себя. Она превратилась в идеальную, безмолвную, эффективную тень. Именно в ту, какой, по её мнению, должна была быть горничная в этом доме с самого начала.
Сначала Адриан отнёсся к этому с подозрением, затем с раздражением. Его язвительность, почти исчезнувшая, вернулась с удвоенной силой. Он снова начал отпускать колкости, но теперь они были направлены не в пространство, а точно в неё, и в них была раненая злость.
— Что, мисс Хоторн, кончился запас вашего знаменитого оптимизма? Или вы наконец прозрели и увидели эту клетку во всей её неприглядной реальности? — бросил он ей, когда она молча убирала камин в его кабинете.
Она ничего не ответила. Просто кивнула и продолжила работу. Он с силой швырнул книгу, которую читал, на стол.
Его собственная тьма, которую она так усердно отгоняла своими булочками и разговорами, вернулась и поглотила его с ужасающей скоростью. Он перестал выходить из кабинета. Снова начал пить только чёрный кофе. Свечи в доме теперь гасли рано, и комнаты погружались в непроглядную тьму задолго до полуночи. Даже портреты в Красной гостиной, как передавала Элис мысленно, стали «беспокойными и угрюмыми».
А Особая Тоска… Она стала ощутимой. Теперь это был не просто вздох за дверью. Это была давящая, холодная волна печали, которая временами прокатывалась по коридорам, заставляя Элис содрогаться. Казалось, горе его сестры, запертое в Западном крыле, откликалось на его собственное новое отчаяние и усиливалось.
Эксперимент работал. Слишком хорошо. Проклятие, казалось, набирало силу в ответ на её отступление. Но вместо торжества Элис чувствовала только леденящий ужас. Она видела, как он чахнет на глазах. Его движения стали медленнее, взгляд — потухшим. Он снова стал тем самым «гостем, которого забыли выпроводить», но теперь это была не защитная маска, а настоящая, глубокая капитуляция.
Кризис наступил на пятый день её ледяной кампании. Элис, подавая ужин (простой бульон с сухариком), случайно задела рукой его руку, когда ставила тарелку. Он резко дёрнулся, как от ожога.
— Хватит! — его голос прогремел в тишине кабинета, хриплый от непроговоренных слов и кофе. — Хватит этой пантомимы!
Элис отступила на шаг, её сердце забилось тревожно.
— Сэр?
— Не «сэр»! — он вскочил, опрокинув стул. Его лицо было искажено настоящей болью и яростью. — Не смотрите на меня этими пустыми глазами! Не делайте вид, что вы просто служанка! Я знаю, что вы не такая! Вы были… вы были живой! А теперь… теперь вы просто очередная тень! Как и я! Или вам наскучило? Наскучило играть в спасительницу? Поняли, что тень нельзя отмыть, нельзя накормить, нельзя развеселить? Поняли, что он безнадёжен?
Он говорил с такой горькой, самоуничижительной яростью, что Элис почувствовала, как её собственная маска даёт трещину. Это было не то, чего она хотела. Она хотела проверить силу проклятия, а не разбить его.
— Это не так, — попыталась она сказать, но голос её дрогнул.
— О, как же так! — он засмеялся, коротко и безрадостно. — Это именно так. Вы увидели комнату Элизы, вы увидели моё… моё жалкое подобие чувств, и вас охватил ужас. Вы поняли, с чем имеете дело. Не с романтическим проклятым графом из сказки, а с гниющим, злым, вечным пленником, который даже память о сестре превратил в музейный экспонат! Вы разочаровались. И теперь вы пытаетесь уйти, не уходя. Заморозиться. Я читаю вас как открытую книгу, мисс Хоторн. И эта книга оказалась скучной и банальной.
Его слова били точно в цель, потому что часть из них была правдой. Она разочаровалась? Нет. Она испугалась. Испугалась силы своих чувств и ответственности. Но он интерпретировал её холодность как отторжение. И это ранило его сильнее, чем любая насмешка.
— Вы не понимаете, — выдохнула она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я просто пыталась…
— Что? Что вы пытались? — он перебил её, подойдя так близко, что она почувствовала исходящий от него холод. — Вы пытались убедить себя, что можете это исправить? Что ваши булочки и ваша навязчивая доброта могут растопить лёд трёхсот лет? Наивная дура! Ничто не может этого сделать! Ничто! Так что хватит! Хватит мучить и себя, и меня! Убирайтесь! Убирайтесь отсюда! Пока не стало слишком поздно и вы не превратились в ещё один экспонат для этой коллекции горя! УЕЗЖАЙТЕ!
Последние слова он выкрикнул, и эхо разнеслось по каменным стенам. Где-то в глубине дома что-то звякнуло — возможно, упала ваза. Особая Тоска издала долгий, скорбный стон, который прошёл сквозь пол и впился в кости.
И тут терпение Элис лопнуло. Не из-за обиды, а из-за отчаяния. Из-за того, что он был так слеп. Так упрямо цеплялся за своё страдание.
— Я НЕ УЕДУ! — крикнула она в ответ, и её голос, обычно такой мягкий, прозвучал с неожиданной силой. — И это не я разочаровалась! Это ВЫ! Вы так боитесь надеяться, что готовы оттолкнуть всё, что даёт вам шанс! Вы прячетесь за своей язвительностью и своим проклятием, как за каменной стеной! Вы сами не хотите быть спасённым! Вам удобнее быть жертвой, вечной, несчастной, благородной жертвой, чем рискнуть и попытаться жить! Вы кричите «убирайтесь» не потому, что боитесь за меня, а потому что боитесь, что я останусь! И заставлю вас почувствовать что-то настоящее! Что-то, что больнее, чем эта ваша вечная, привычная тоска!
Она кричала, слёзы текли по её щекам, но она не утирала их. Она смотрела прямо в его потрясённое, побелевшее лицо.
— Вы говорите, что я наивная дура? Может быть! Но вы — трус! Великий граф Адриан фон Лер, который боится… обычной горничной с булочками! Боится, что она увидит в нём человека! И полюбит эту вашу несчастную, жалкую, прекрасную тень!
Она замолчала, задыхаясь. В комнате повисла тишина, ещё более оглушительная, чем крик. Адриан смотрел на неё, его глаза были широко раскрыты, в них плескались шок, ярость, боль и что-то ещё — дикое, невероятное изумление. Казалось, никто никогда не говорил с ним так. Никто не осмеливался.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Он просто стоял, глядя на неё, на эту маленькую, дрожащую от гнева и слёз девушку, которая только что назвала его трусом и обнажила самую страшную правду: он боялся спасения больше, чем вечного заключения.
Потом он медленно, как автомат, повернулся, подошёл к камину и