Глава 16
Мышиный инцидент породил в Вальдграфе новую, почти домашнюю атмосферу. Адриан, пойманный на столь абсурдной демонстрации ревности, стал чуть менее саркастичным и чуть более задумчивым. Он больше не упоминал барона, но в его взгляде, когда он смотрел на Элис, появилось что-то новое — не просто оценка или раздражение, а какое-то сложное, тяжёлое внимание, как будто он заново её рассматривал и не мог решить, что она такое: угроза, лекарство или нечто третье, для чего у него не было названия.
Людвиг, герой-провокатор мышиного апокалипсиса, ходил с видом скромного победителя. Когда Элис поблагодарила его за «помощь с грызунами», он лишь фыркнул: «Мастеру иногда требуется… материальное напоминание о его привилегиях. И о том, что некоторые вещи не стоит осквернять визитами позолоченных щеглей». Мыши, кстати, бесследно исчезли так же внезапно, как и появились.
Через несколько дней после визита барона погода выдалась на редкость ясной. Солнечный свет, обычно робкий гость в этих краях, смело заливал залы, и пыль в его лучах танцевала уже не угрюмо, а почти весело. Элис, убирая в библиотеке, распахнула окно, на этот раз не вызвав ярости, а лишь лёгкое, брезгливое замечание от графа, который сидел за столом с книгой: «Вы снова впускаете оптимизм. Надеюсь, он у вас привит».
Она улыбнулась, продолжая работу. И тогда он, не глядя на неё, произнёс:
— Вы однажды спрашивали о Западном крыле.
Элис замерла, тряпка в её руке повисла в воздухе. Это был не вопрос. Это было начало.
— Я… помню.
— Особая Тоска, — он произнёс это без иронии, как констатацию факта. — Людвиг пугает им новичков. И не без оснований. Но… после вашего… бала… — он запнулся, будто слово «бал» не хотело сходить с его языка, — я подумал, что, возможно, некоторым иллюзиям стоит противопоставить другие иллюзии. Менее мрачные.
Он закрыл книку, встал и направился к двери.
— Идёмте. Если хотите.
Сердце Элис заколотилось сильнее, чем в тот день, когда она подслушивала музыку. Он сам ведёт её туда. Туда, где живёт Тоска. Они шли по коридорам, уже знакомым ей, мимо витража с битвой, который в солнечном свете отбрасывал на пол кроваво-красные и синие блики, превращая их путь в странный, разноцветный ковёр.
Дверь в Западное крыло встретила их своей вечной, отполированной до блеска неприступностью. Адриан достал из кармана жилетки ключ — не один, а целую связку старинных, причудливой формы ключей. Он выбрал самый длинный, с узором в виде спирали, и вставил его в замочную скважину. Механизм щёлкнул с глухим, удовлетворённым звуком, будто ждал этого момента века.
— Готовы? — спросил он, уже положив руку на железную скобу. Его голос был ровным, но в нём слышалась лёгкая дрожь. — То, что вы увидите… это не призрак. И не монстр. Это… воспоминание. Запертое в камне и времени.
Он толкнул дверь. Она открылась беззвучно, на удивление легко.
Первый, что ударил Элис, — свет. После полумрака коридоров комната за дверью была залита ярким, золотистым светом, льющимся из огромного окна-эркера, почти целиком занимавшего одну стену. Окно было чистым, без намёка на пыль, и через него было видно ту часть сада, что, казалось, была ухожена: подстриженный газон, аккуратные кусты роз (зимующих под соломой), и далёкое озерцо, сверкающее на солнце.
Но это была не главная странность. Главное было внутри.
Комната была детской. Или комнатой очень молодой девушки. Она была застывшей во времени капсулой, но не пыльной и заброшенной, как остальной дом, а чистой, нарядной и… живой. Мебель из светлого дерева, покрытая резьбой в виде цветов и птиц. Книжная полка, уставленная сборниками сказок, альбомами по ботанике и нотными тетрадями. Небольшой письменный стол, на котором стояла чернильница с засохшими чернилами, лежало гусиное перо и несколько писем, аккуратно перевязанных лентой. На кровати с балдахином из голубого шёлка лежала кукла в кружевном платье, прислонившаяся к подушкам, будто только что отложенная.
Воздух здесь не был затхлым. Он пах… воском, сухими цветами и едва уловимым, сладким ароматом, который Элис узнала — это был запах куклы, набитой душистой соломой и лавандой. И ещё здесь пахло солнцем. Настоящим, прогревающим дерево и ткань солнцем.
Но самое потрясающее — это было ощущение. Ощущение не пустоты, а задержанного дыхания. Как будто комната ждала. Не призрака. А возвращения хозяйки, которая только что вышла и вот-вот вернётся. На спинке стула была накинута лёгкая шаль. На туалетном столике лежала щётка для волос с несколькими тёмно-каштановыми волосками. Это была не гробница. Это был портрет жизни, внезапно остановленный и бережно сохранённый под стеклом времени.
— Элиза, — тихо сказал Адриан, входя в комнату. Он говорил негромко, будто боясь разбудить спящую. — Моя сестра.
Он подошёл к окну и стал спиной к свету, так что его лицо оказалось в тени, но свет обрисовывал золотым контуром его фигуру.
— Она была младше меня на семь лет. Родилась слабенькой. Врачи говорили, что она не доживёт до десяти. Она дожила до шестнадцати. — Он говорил ровно, без дрожи, но каждое слово было выверено и тяжело, как камень. — Она была… полной моей противоположностью. Я — угрюмый, заносчивый, увлечённый науками и музыкой. Она — солнечная, добрая, любила цветы, животных, сказки. У неё был дар… видеть красоту в самых простых вещах. В капле росы. В узоре на крыле бабочки. В этой комнате всегда пахло её смехом и травами, которые она собирала и сушила.
Он обернулся и прошёлся по комнате, его пальцы едва касались поверхностей — спинки стула, корешка книги на полке.
— Она боялась грома. В грозу я приходил сюда и читал ей вслух, пока она не засыпала. Она обожала пряники, которые пекла наша кухарка, и всегда оставляла крошки для птиц на подоконнике. Она училась играть на арфе, но у неё не было терпения, и она больше любила слушать, как играю я.
Он остановился у стола, взял в руки одну из нотных тетрадей, аккуратно перелистовал страницы, испещрённые детским, старательным почерком.
— Она умерла весной. От простуды, которая перешла в воспаление лёгких. Это было до… всего. До моей глупости с Элоизой. До проклятия. Иногда я думаю, что это было благословением. Она не увидела, во что я превратился. Во что превратился наш дом.
Он замолчал, и тишина в комнате стала густой, наполненной его невысказанной болью. Это был первый раз, когда он говорил о прошлом без щита язвительности, без маски цинизма. Просто как человек, который потерял самое дорогое.
— А потом… случилась история с ведьмой, —