Она протирала стол с особой тщательностью, а когда закончила, «случайно» оставила свою книжку на самом краю, рядом с тяжелым пресс-папье в виде совы. Раскрытой на балладе о рыцаре, который ищет свою потерянную невесту в заколдованном лесу. Строчки были особенно патетическими: «И сердце его, как осенний лист, дрожало в груди от тоски и гроз…» Она сама когда-то подчеркнула их, будучи сентиментальной девочкой. Теперь они казались ей наивными. Но, возможно, именно эта наивность вызовет реакцию.
Она ушла из библиотеки, оставив книгу лежать, как выброшенную на берег раковину, и отправилась выполнять другие обязанности, с тревогой и надеждой копошащимися у неё в груди. Вынет ли он её? Прочтёт? Выбросит в камин? Или просто проигнорирует, и Людвиг молча вернёт её ей вечером?
Весь день Элис пребывала в состоянии нервного ожидания. Каждый шорох заставлял её вздрагивать. Когда она несла графу послеобеденный чай (к которому, в порядке исключения, добавила два своих овсяных печенья), он сидел у окна, глядя в заросший сад, и даже не повернул головы. Книги на столе не было. Но это ничего не значило. Людвиг мог её убрать.
Вечером, возвращаясь в библиотеку, чтобы поправить сдвинутую ею же вазу (предлог был смехотворным, но она не могла удержаться), её сердце упало. Стол был пуст. Книги не было. Значит, всё-таки выбросил. Или Людвиг выбросил. Разочарование было горьким и кислым, как неспелая ягода.
Но на следующее утро, когда она вошла в библиотеку по совершенно другому делу (Людвиг велел переставить несколько фолиантов на нижней полке, «ибо они жалуются на сквозняк»), она увидела её. Свою книжку. Она лежала на том же самом месте, но не на краю, а аккуратно, в центре стола. Рядом с ней лежало перо, и стояла маленькая чернильница.
Сердце Элис заколотилось. Она подошла, почти не дыша, и взяла книгу в руки. Она была раскрыта на той же балладе. И на полях, рядом с её собственными, неразборчивыми карандашными пометками, появились новые. Чёрные, чёткие, элегантные строки, выведенные уверенным, немного острым почерком. Тот самый почерк, что был в кулинарной книге.
Он не просто прочитал. Он ответил.
Ряд с подчёркнутой ею строчкой «И сердце его, как осенний лист, дрожало в груди от тоски и гроз…» был также подчёркнут. Но не сплошной линией, а с лёгким, насмешливым зигзагом. И на полях стояло: «Слабые метафоры. Осенний лист дрожит от ветра, а не от «тоски». Автор явно не знал настоящей тоски. Настоящая тоска не дрожит. Она лежит на дне, как камень, и обрастает тиной. И грозы её не тревожат. — А.Ф.Л.»
Элис сглотнула. Она перелистнула страницу. На другой балладе, где герой клялся «любить до скончания луны и звёзд», стояла пометка: «Луна и звёзды существуют дольше, чем любая любовь. Глупые гарантии. — А.Ф.Л.»
На третьей, где описывалось «прозрачное, как утренняя роса, счастье»: «Роса испаряется к полудню. Достаточно точное сравнение, хоть и непреднамеренное. — А.Ф.Л.»
Она пролистала всю книгу. Он прочёл не только ту балладу, но и многие другие. Его комментарии были едки, циничны, безжалостно разбивали романтический пафос в пух и прах. Но… он читал. Он вступил в диалог. Он взял её книгу, её зачитанный, неказистый томик, и оставил в нём частицу себя. Свою язвительность, свою горечь, свою… точку зрения.
И это было невероятно.
Элис унесла книгу в свою комнату и сидела с ней до самого вечера, изучая каждую пометку. Он не просто критиковал. Он спорил. С автором. С наивностью текста. Возможно, даже с её собственным, подразумеваемым восхищением этими строчками. Он доказывал, что его понимание тоски, любви, счастья — глубже, истиннее, выстраданнее. Это был крик скептика, который всё ещё остро чувствует, но уже не верит в красивые обёртки.
Что отвечать? Соглашаться? Спорить? Она не была поэтом. Не могла парировать его цинизм столь же изощрённой риторикой. Но она могла ответить чем-то другим. Не меньшей глубиной, но иной тональностью.
Она взяла карандаш. И на чистом листе бумаги, который нашла в комоде, начала писать. Не стихи. Простые, честные наблюдения. О том, что видела здесь, в Вальдграфе. Без пафоса. Без метафор про осенние листья.
Она написала про паутину в бальном зале, которая была не просто паутиной, а «занавесом из забытых танцев». Про запах в Красной гостиной — «пахнет не пылью, а застывшим временем». Про звук лопнувшей струны (она осторожно обошла детали) — «звук, похожий на треснувшее стекло в тишине собора».
Она писала о простых вещах: о том, как тёплое тесто пахнет надеждой, как старые портреты кажутся не изображениями, а «окнами в комнаты, где до сих пор живут чьи-то давние обиды или радости». Она не претендовала на глубину. Просто описывала мир таким, каким чувствовала его здесь.
И в конце она добавила: «Возможно, автор тех баллад и вправду не знал тоски, что лежит камнем на дне. Но он знал тоску, которая ищет выход. Которая поёт. Пусть и неумело. Иногда неумелое пение честнее умного молчания. — Э.Х.»
Она не была уверена, что оставит это. Это было рискованно. Слишком лично. Слишком близко к краю. Но импульс был сильнее осторожности.
На следующий день она снова оказалась в библиотеке — на этот раз Людвиг велел протереть пыль с верхних полок, используя специальную лестницу-стремянку с шаткими ступенями. Книга лежала на своём месте. Элис, убедившись, что она одна, быстро положила свёрнутый в трубочку листок между страниц, снова раскрыв книгу на той самой балладе с осенним листом. Она сделала это быстро, словно сапер, закладывающий мину, и поспешила прочь, сердце её колотилось как сумасшедшее.
Весь день она ждала взрыва. Но его не последовало. Вальдграф был тих и невозмутим. За ужином (овсяная каша с луком — прогресс!) Людвиг не подал и вида, что что-то не так.
Только поздно вечером, когда Элис уже собиралась спать, она услышала тихие шаги в коридоре. Они остановились прямо у её двери. Не скрип Людвига, а другие — твёрдые, чёткие. Она замерла, сидя на кровати, уставившись на щель под дверью. Там мелькнула тень. Нет, не тень — полоска света от её свечи легла на что-то тёмное, загородившее щель. Кто-то стоял с другой