— Раз, два, три, четыре… — считаю я ряды, пока не замечаю висящий на стене портрет. В груди что-то сжимается, и меня настигает головокружение. — Боже…
Перед глазами все плывет, как я ни пытаюсь сфокусировать взгляд на изображении. Моргаю раз, другой… Что-то блестит… И в этот самый момент дверь в библиотеку резко, с каким-то нереально-громким звуком открывается.
Дернувшись, я стремительно выпрямляюсь. Чинно пристроив руки на коленях, смотрю прямо перед собой и терпеливо жду, пока Катерина Ивановна пройдет за стол.
Вот только… Вошедшего человека Катериной Ивановной не назвать. Его не назвать даже женщиной.
Это Люцифер!
И выглядит он, Боже, просто мне в насмешку, с иголочки! Как Бог стиля. Как секс-символ. Как экспонат мужской безупречности.
Мистер Совершенство, блин.
Мне он не нравится. Трындец как не нравится.
Терпеть не могу лощеных оленей.
Когда только успел привести себя в порядок? Ради чего столько стараний? Ему кто-то помогает поддерживать этот звезданутый стиль? У него свадьба? Часы, браслеты, кольца, цепь — откуда он знает, как все это сочетать, чтобы не быть похожим на цыганского барона? Как бы он отреагировал, если бы Яша воспользовался его высокомерной задницей, как когтеточкой?
Стоп.
Самый главный вопрос… Что он, черт возьми, тут делает?
Едва я его прогоняю в своем мозгу, меня бросает в жар.
Господи… Неужели он имеет какое-то отношение к Фильфиневичам?
Господи… Он… Один из них???
Хочется орать.
Но…
Я все еще держусь за эту работу. Скриплю зубами, но держусь.
Это очень непросто. Ведь в глазах Люцифера я вижу победу. Его победу надо мной.
Га-а-ад.
Никому прежде не удавалось заставить меня молчать. Никому!
— А что это ты такая тихая стала, а?
Впрочем, не этому лохматому псу начинать!
— Пытаюсь вспомнить, где видела твою мерзкую рожу.
Так, ну… Улыбка с его губ ненадолго, но сползает.
— Короткая у тебя все-таки память, — толкает с презрением и доводящей меня до бешенства насмешкой.
— А у тебя, как я посмотрю, больно длинная! Чего привязался? Иди куда шел!
Ноздри демона раздуваются.
Опираясь ладонями на столешницу, он прожигает меня разъярённым взглядом.
— Ты в моем доме, Амелия, блядь, Иннокентьевна Шмидт.
— Может, и в твоем… А может, и нет… Кто ж знает, где ты ошиваешься? — роняю намеренно безразлично. — Ты в троллейбусе ехал. Троллейбус тоже твой? Или ты все же меня преследуешь, а? — дурю на нервах лихо. — Что точно, так это то, что второго имени мне не давали! Амелия, Люцифер. Без «блядь».
— Мне похуй, — выписывает мне в тон.
Кровожадная улыбка, которую он выдает после этого сообщения, заставляет меня поежиться.
— О-о-о… — мой голос звенит, но я прикрываю это смехом. — Да ты урод. Самый настоящий урод.
— Думай, как хочешь. А называть меня будешь отныне Хозяином. Ясно тебе, Кеша?
Я застываю буквально на мгновение. Только ради того, чтобы не запустить в него чем-нибудь тяжелым.
— Пошел ты, — толкаю по слогам.
— Пошла ты, — чеканит с усмешкой дьявола он.
— Люцифер с самой стремной в мире фамилией!
— Что, на хрен? Ты очумела мою фамилию трогать?! Эта фамилия, блядь, Одессу построила! А на сегодняшний день каждого десятого жителя кормит! Тебя в том числе, когда ты приползаешь в пункт выдачи гуманитарки!
— О-о-о… — отчего-то голос хрипнет, но я сохраняю иронию, даже несмотря на то, что олень смотрит на меня так, словно готов уничтожить. — Да ты, товарищ, до сих пор не протрезвел!
Очень хочется встать на ноги. Как-то улучшить свое положение. Но я ведь понимаю, что он в любом случае будет возвышаться. Поэтому сижу, развалившись в кресле, словно меня ничего не заботит.
— Сама ты синяя, — выплевывает Фильфиневич. — По жизни.
— Даже если меня примут на работу в этот дом, не надейся, что я буду тебе прислуживать, — тяну с улыбкой. — У тебя всегда будет самая грязная комната, самая мятая одежда, самое сырое постельное белье, самый холодный чай, самый черствый кусок хлеба.
Он обнажает зубы в ухмылке и ржет.
— Я люблю холодный чай. Хлеб я не ем. К моей одежде ты не приблизишься. А комнату я заставлю тебя вылизать языком.
На последней фразе я вскипаю.
— Я обещаю тебе еженедельную диарею и минимум раз в месяц — вшей!
Мистер Совершенство кривится. А я наконец-то ржу.
— У тебя совсем бачок потек? — предъявляет через секунду.
— Следи теперь, чтобы у тебя не потек.
— Будешь делать все, что я скажу, мартышка, — тянет нараспев, предвкушая невесть что! — Станешь моей ручной зверушкой.
— Да я лучше конюшни чистить буду! Горилла.
— Может, и будешь. Я научу тебя манерам.
— У тебя воспаление мозга? — пуще прежнего хохочу. — Манерам я учиться буду сразу после тебя.
— Тебе до меня — как вплавь до Гонолулу.
— Я хорошо плаваю.
— Я видел.
Зачем напоминает? Я теряю самообладание. Злюсь, смущаюсь и краснею.
— Придурок!
— Не переживай, даже при учете, что тебе есть восемнадцать, твои соски меня не интересуют, — насмехается дьявол. — Вся ты физически — в моем антирейтинге. У меня традиционные вкусы. А ты — чей-то долбанутый фетиш. Очень специфический, — прокатившись по мне взглядом, выпячивает скривленные губы, чтобы выдать через них какой-то пердеж, простите. — Ничего личного. Никакого сексуального подтекста, Кеша. Мне о таком даже думать стрем.
Не то чтобы его отношение имело хоть какое-то значение. Но пару секунд я сижу, как оплеванная. Во рту какая-то желчь собирается, а за грудиной плоть и вовсе кислота разъедает.
— Так и… Зачем ты мне это говоришь?
Сердцебиение учащается. И мне становится трудно дышать.
— Просто проясняю ситуацию.
— А ее кто-то мутил?
— Кхе-кхе, — раздается тактичное покашливание.
Наши с Люцифером глаза расширяются. Застигнутые врасплох, не сразу справляемся с удивлением. Зато одновременно поворачиваем головы к двери.
Катерина Ивановна?
Вот кому можно позавидовать.
Красивая, уверенная, элегантная… И холодная, как все богачи.
А на что я надеялась, уже зная ее сына? Он ведь сын? Кто еще?
— Дмитрий, — обращается к нему Катерина Ивановна.
И он без слов покидает библиотеку.
Так называемое собеседование со мной хозяйка проводит, практически не глядя на меня, словно ей это так же неприятно, как и сыну.
— Дмитрий поделился со мной вашей историей… Мм-м… Примите мои соболезнования, — говорит Катерина Ивановна голосом, не выражающим никаких эмоций, кроме растерянности. Я, черт возьми, разделяю ее состояние. Настолько, что и слова выдавить не смею. — Я обещала дать вам шанс. Но примите к сведению следующее: ваш внешний вид, ваше поведение и, конечно же, выполнение вверенных вам обязанностей должны быть исключительно безукоризненные.
— Да… Конечно.
— Альбертина Адальбертовна покажет вам вашу комнату в доме для персонала и выдаст форму. Мария — горничная, с