— Прекрати, — чеканит Фильфиневич, скрежеща зубами.
Злится, потому как понимает, что этот спектакль — преступный троллинг его чрезмерно раздутого эго. Он был бы счастлив, если бы я всерьез у него в ногах валялась.
Ну уж нет, олень безрогий!
Выпрямившись, откидываю косы за спину и нагло ржу.
Мой смех отбивается от стен громадного дома до тех пор, пока душегуб не заявляет:
— Я поговорил с Альбертиной Адальбертовной. С завтрашнего дня кухня — не твоя забота. Будешь убираться только у меня.
— Мм-м… — жуя губы, сдерживаю поток брани. — Господин замолвил за меня словечко! Господин позаботился обо мне! — пою серенады голосом трепетной лани. Пауза. После нее как гаркну: — А моим мнением кто-нибудь поинтересовался?!
Фильфиневич, яростно прищуриваясь, пытается уничтожить меня взглядом. Холодок по спине от него, конечно, пробегает. Но азарта это не умаляет.
— Я твой хозяин. Ты служанка. Интересоваться твоим мнением не обязан, — высекает диктатор с ухмылкой демона. Как же ему кайфово меня топтать! — Я могу делать с тобой все, что захочу.
Вот это подача!
Мой гнев за секунды взлетает до аварийного уровня. Мгновение, и я взорвусь.
Один, два, три, четыре, пять… Считаю до десяти, чтобы успокоиться.
Интересно, если я убью Люцифера в его же доме, это можно будет трактовать как самооборону?
— О-о-о, — тяну как та самая лань, упорото хлопая глазами. — У хозяина какая-то болезнь? — выдыхаю с притворным сочувствием. — Хозяин путает наемный труд с рабством.
— Заткнись, мартышка. И делай свою работу, — затыкает меня Фильфиневич с усмешкой триумфатора. Продолжая измываться, вызывает новый мандраж злости. — Заебал этот срач, — выпрыснув последнюю порцию яда, Господин Говно-на-палочке разворачивается и направляется к выходу во внутренний двор своих владений.
Там его уже ждет подружка — мисс Луженая Глотка. Нереально громкая миниатюрная блондинка, орущая чаечкой на каждую тупую фразу Фильфиневича.
Стендап в бассейне — это лишь первый акт представления. Потренировав мышцы, голосовые связки и ставшие общими две с половиной извилины, парочка перебирается в хозяйскую спальню. За ее дверями происходит основная часть шоу — жертвоприношение.
Я серьезно.
Бедняжка горланит так, словно Люцифер ее убивает. Много-много раз подряд.
Когда она первый раз заорала, я чуть с лестницы не свалилась. Стояла минуты три и решала: вызывать полицию или покрывать гада глухотой? Отрывистые крики чередовались с глубокими стонами и пронзительными визгами. И все это сопровождал ритмичный механический стук. Меня прошиб пот, едва я догадалась, что там творится. А потом… Я буквально окаменела. Застыла в потрясении и долго не могла прийти в себя.
«Это кринжатина!» — твердила себе.
Но щеки горели не только поэтому. Было бы дело лишь в стыде, меня бы не шарахало током сердце.
Черт.
Сегодня все повторяется по тому же сценарию. Это стиль жизни Люцифера. Я должна к нему привыкнуть. Буду высмеивать, как и все остальное, что он делает.
Иначе…
Стоп.
— Господи! У него там что — молот Тора? Зачем так вопить?! — это я, глядя на дверь спальни, выпаливаю вслух.
Люцифер и его безмозглая жертва меня все равно не слышат. Слишком громко она горланит.
Я драю, драю чертов коттедж. А сердце бахает, бахает.
«Завтра приду с наушниками», — обещаю себе, сглатывая странную горечь.
Потряхивает меня знатно. Но я упорно не хочу думать, какими чувствами вызвана эта дрожь. В юмор ухожу.
— Кто-то не может добраться до финиша… У кого-то хромая лошадь… А царь-то не настоящий!!!
Аплодирую хэппи-энду Хозяина со слезами на глазах. Он как раз выходит в коридор, чтобы добраться до гостевой ванной. Свою личную всегда леди Глотке уступает.
— Сорок три минуты! Браво, мой Господин! — продолжая плескать в ладоши, имитирую сердечное благоговение. Не обтекать же подобно лохушке. И без того красная вся от смущения. В глаза душегубу смотрю, но не замечать его едва прикрытого полотенцем тела не могу. Я не сталкивалась с подобным раньше, поэтому стесняюсь. Однако очень стараюсь это скрыть. Глядя на лоснящуюся от пота рельефную грудь, выдыхаю: — Притомился, Батюшка. Аки трутень!
— Заткнись, — рычит Фильфиневич в своей обычной манере.
Не задерживается. Ему ведь нужно в ванную. Омовению натруженного тела Люцифер уделяет не меньше времени, чем акту злодеяния. Зная о его нездоровой зацикленности на чистоте, предполагаю, что душ он принимает с хлоркой.
Далее около часа шастает в полотенце из кухни во внутренний двор и обратно. Вероятно, проветривает орудие пыток. Его шмарель, развалившись на шезлонге, сосет колу с ромом, а он с волчьим аппетитом жрет сэндвичи.
У меня желудок сводит при одном взгляде на них. И это не голод.
Просто… Просто эта парочка — самое мерзкое, что я когда-либо видела.
— Мама по тебе скучает. Настойчиво спрашивает, когда заедешь к нам.
— Мама скучает? — хмыкает Люцифер. С возмутительно-пошлыми нотками протягивает: — Знаешь, звучит двусмысленно.
Уставившись на него, морщу в отвращении нос.
А Луженая Глотка, откинув голову, ржет.
— Ди-м-ма-а!
Рот у нее, и правда, огроменный. Не рот, а пасть.
— Че ты пялишься? — фыркает девица, поймав мой отнюдь не доброжелательный взгляд. — Блядь, Дим, ну она и страшила! Ты гонишь, что ли, такую в дом пускать?! Эй, как там тебя? Служанка! Коктейль мне новый принеси. И не смотри на меня, поняла? Глаза в пол, чепушило.
— Динара…
Понятия не имею, что Фильфиневич ей собирается говорить. Внутри меня поджигается фитиль. Выкинув руку, вцепляюсь богачке в волосы. Стягиваю визжащую курицу с шезлонга и сваливаю ее в бассейн. Дождавшись, когда она вынырнет, следом стакан с остатками ром-колы бросаю.
— Ваш коктейль, мисс, — тяну нараспев.
И не дожидаясь реакций, с колотящимся сердцем захожу в дом. Взлетев по лестнице на второй этаж, забегаю в ванную и хватаю в руки моющее средство. Брызгаю им на одну из стен и остервенело тру кафель тряпкой.
«Что я натворила? Что я натворила? Что я натворила?» — паникую мысленно.
По лестнице грохочут шаги.
Боже!
Сдавленно сглатываю.
На площадке топот, ожидаемо, становится тяжелее и громче.
Раз, два, три… Господи!
— Ты, блядь, охренела?! — рявкает разгневанный Люцифер с порога.
Шандарахнув дверью, буром на меня прет.
Я направляю на него распылитель и, выжав механизм, брызгаю лимонным очистителем прямо ему в лицо. Прижимая к глазам пальцы, Фильфиневич что-то горланит на матерном.
А затем…
О-о-о, Боже! Он бросается ко мне!
Вырвав из моих рук моющее средство, швыряет его в сторону. Хватает меня за косы, на кулак их наматывает. Агрессивно дергает к себе.
С треском лбами сталкиваемся.
— Какого хуя ты себе, блядь, позволяешь?!