— Ничего особенного у нас не произошло, даже не ругались. Я выполняла все его требования, касательно одежды, чистоты, работы по дому, нравственности, что ли. Лишнего он с меня и не просил. Но мы не любили друг друга.
— Он тебя не обижал? — нахмурился Платон. — Должна же быть причина, почему ты осталась одна.
— Самая главная причина, что Мустафа — трус и малодушный человек… А так нет, не обижал. Он — набожный человек, мы у него по струнке ходили.
Платон почувствовал, что Аня сердится за все эти вопросы и решил больше не спрашивать, во всяком случае пока. Девушка хмурилась не долго. На третьем часе пути, она сладко заснула. Увидев, что Аня задремала, Платон даже радио выключил, чтобы ей слаще спалось. А сам ехал и украдкой разглядывал ее. Ну красотка же! Ему нравились эти полуоткрытые губы, эти умопомрачительно длинные, чинно сведённые ноги.
Платон ехал, будто плыл сквозь размытые краски жаркого июльского дня, который медленно растекался над кипящим асфальтом. Тени сосен, в полдень еще довольно короткие, скользили по стеклам, а золотистый свет ласкал ресницы Ани, делая ее похожей на ту самую героиню из старых сказок, что спит под чарами векового леса.
Платон ловил себя на мысли, как нелепо бьется от возбуждения сердце, будто пытается вырваться из груди каждый раз, когда ее руки непроизвольно вздрагивают на коленях, или влажные губы приоткрываются.
Потом он думал совсем о непозволительных вещах, от чего вспотел и сердито расстегнул пару пуговиц на вороте.
Дорога вилась змеей, но он не замечал поворотов. Рука сама потянулась поправить прядь, выбившуюся из-за ее уха, но он остановил себя, сжал пальцы на руле.
«Нельзя», — тут же одернул его внутренний голос, но разве можно запретить чувствовать то, что уже пустило корни где-то глубже разума?
Аня вздохнула во сне, повернувшись к нему, и щека ее прижалась к теплому стеклу. Платон улыбнулся, а потом, словно под гипнозом, провел тыльной стороной ладони по ее запястью, едва касаясь, настолько осторожно, что даже пылинка не слетела бы с кожи. Она не проснулась. Но уголки ее губ, те самые, что сводили его с ума, дрогнули в полусне — будто ответили.
Июль раскалил асфальт до марева. Его японский внедорожник, серебристый, как расплавленное олово, плыл по трассе, оставляя за собой шлейф пыли. Кондиционер гудел на максимум, но Платон всё равно чувствовал, как ворот рубашки липнет к шее.
Аня недавно проснулась. Она сидела рядом, перебирая по его просьбе папки с накладными.
Город возник неожиданно: сначала рекламные щиты, потом заправки, рынок под зонтиками. Кафе «Апельсин» представляло собой стеклянную коробку с неоновой вывеской. Внутри модно пахло кофе и морозным воздухом, будто здесь специально замораживали время, чтобы спастись от июльского жаркого плена.
— Два холодных чая, — Платон заказал, не глядя в меню.
Аня сделала свой заказ и прошла за столик, где уютно села, сняв солнечные очки. Он заметил, что на виске остался красный след от дужки.
— Смотри, — она кивнула на витрину, где за стеклом метались осы, привлечённые сладким сиропом. — Как в ловушке.
— Им бы на волю, — он ответил автоматически, но тут же пожалел. «Воля» — опасное слово, когда ты много часов заперт в машине с девушкой, чей смех звучит как обещание.
Она добавила в чай один кусочек сахара. Он знал, что она сделает это, ещё когда заказывал. Знание это копилось неделями: она любит чуть сладкий чай, ненавидит слипшиеся страницы книг и беспорядок, вздыхает во сне на пассажирском сиденье…
Ему было тридцать восемь, и он научился прятать такие знания в дальний ящик, как старые фотографии и бумаги.
— Час назад звонила Лена, — сказал он, называя любовницу по имени, чтобы напомнить себе, что Аня ему в дочери годится. — Спрашивала, когда вернемся.
— А ты что ответил? — настороженно и разочарованно спросила Аня, изучая его лицо.
— Что работа есть работа, приедем к вечеру, — кивнул Платон.
Она прикусила губу, словно поймала себя на том, что хотела спросить что-то другое. Между ними снова встали сомнения.
Когда они выходили, дверь кафе захлопнулась, отрезав холодильный вздох. На парковке внедорожник пышал жаром, как угли.
— Через полчаса приедем, — проговорил Платон, заводя двигатель.
Аня кивнула, глядя в окно на раскалённый мир. Она сомневалась и ревновала, хотя вовсе не имела на это никакого права и сама понимала это.
Где-то там, в грузом складе аэропорта, их ждали коробки с артикулами и штрихкодами, но здесь, в салоне, пахло её духами — легкими и теплыми, как лето в детстве, — и его тоской, которую он маскировал под усталость.
Радио играло что-то без слов, саксофон плавился в воздухе. Платон думал, что если бы ему было восемнадцать, он бы уже все сказал. Но ему было гораздо больше, и он знал, что молчание — тоже язык.
Аня тоже молчала, прикрыв глаза. Сквозь ресницы она видела, как его рука лежит на рычаге коробки передач — близко, так близко, что стоило дотронуться… Но грузовой склад был уже в получасе езды, а там — цифры, грузы, жизнь, где нет места любви, их роли распределены.
Обратная дорога казалась короче и быстрее. Грузовики сменялись легковушками, солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в медные тона. Кондиционер боролся с жарой, но Аня всё равно открыла окно — ветер трепал её волосы, смешивая запах соснового бора с пылью от колёс. Платон молчал, и она не решалась нарушить это молчание, зная, что вечером их пути разойдутся: он поедет к другой женщине, она пойдет в свою комнату, где стены пахнут одиночеством.
Стук раздался внезапно. Внедорожник дёрнулся, руль вывернуло вправо. Платон, не повышая голоса, пробормотал:
— Прокол, — будто извиняясь за неудобство.
Он остановился на обочине, где лес подступал к самой трассе. Стрекот насекомых оглушал, словно природа пыталась заглушить тревогу. Аня хотела выйти помочь, но он резко поднял ладонь:
— Оставайся внутри, ты не поможешь.
— Но вдруг помешаю, машину же на домкрат будешь ставить… — растерялась Аня.
— Ты легкая, домкрат и не заметит, — заверил Платон.
Девушка послушалась и села в машину.
Его руки двигались методично: домкрат, ключ, снятие болтов. Рубашка прилипла к спине, но он не обращал внимания. Аня наблюдала, как его руки методично делают привычную работу: мужчина часто обслуживал свою машину сам.
Тени выросли из чащи внезапно. Двое: один с монтировкой, второй с ножом. Платон замер, услышав хруст веток, и успел лишь щёлкнуть брелоком, заблокировав двери.
— Не открывай! — крикнул он Ане, но она уже била в стекло, её голос разбивался о