Мне с ним хорошо… я хочу возвращаться домой.
Еду обычно и мне хочется открыть дверь и знать, что он там.
Пусть злой. Пусть уставший. Пусть с очередной гениальной идеей, как надо переставить мебель, потому что он, видите ли, так “видит пространство”.
Пусть с этим своим пивом, газетной шапкой и криво приклеенными обоями.
Моя жизнь, которую я не ждала, не загадывала и уже почти перестала для себя хотеть.
Я хочу эту обычную… человеческую жизнь.
И, наверное, после всего, что со мной случилось, мн нужно просто спокойствие…
Это мой хэппи энд. И я им довольна.
Глава 65
Андрей
Я вышел через четыре года.
Четыре года… это много.
Достаточно, чтобы у тебя отвалилось все лишнее. Вся дурь. Весь мужской гонор.
Все это тупое чувство собственной правоты, когда тебе кажется, что ты взрослый, умный, сильный, а на деле ты просто самодовольный идиот, который думает, что ему все сойдет с рук.
Четыре года — это срок, за который ты успеваешь пересмотреть каждое свое слово, каждый взгляд, каждый вечер, каждый выбор, который привел тебя туда, куда ты сам себя загнал.
И если кто-то вдруг решит меня пожалеть, то не надо.
Не надо ни секунды. Я сам виноват. Полностью и целиком.
До последней точки… в всем, что произошло.
В том, что разрушил свой брак. В том, что предал женщину, которая прожила со мной лучшие годы. В том, что врал ей в лицо. В том, что, сидя за одним столом, уже тащил за собой чужую грязь. Виноват и в том, что допустил связь на стороне.
В том, что полез туда, куда взрослый мужик вообще не должен был лезть. В том, что одна дурацкая ложь потянула за собой вторую, третью, десятую, а потом уже стало поздно что-то останавливать.
И в том, что в итоге умер человек.
Я приехал и хотел наверное поставить точку, а она начала мол что будет шантажировать и с женой мне не быть. Я разозлился. Начал кричать.
Она принялась выгонять из квартиры, я стал ей угрожать, что быстренько ее притон и что даже мой друг знает, что она сюда всех водит, знаю и я чья она любовница из высших чинов и что я сам тогда их женам быстренько информацию выдам.
Она накинулась, давай меня царапать, бить по груди и спине кулаками, обзывать, что я ничего не докажу, я ее оттолкнул сумасшедшую. А дальше вы знаете.
Из-за моих решений. Из-за моей слабости.
И вот это наказание никуда не девается даже после того, как срок закончился.
Я стоял сейчас на участке с граблями в руках и проводил ими по грядкам вдоль.
Сгребая прошлогоднюю сухую траву, мелкие ветки, все, что зима оставила после себя.
И в какой-то момент поймал себя на мысли, что мне это нужно больше, чем я сам себе готов признать. Руки в земле. Спина ноет. Пальцы в мозолях и от этого легче.
Потому что работа руками вообще очень хорошо лечит голову. Когда внутри слишком много того, что уже не исправить, полезно делать то, что исправить можно. Если перекосило калитку, то выровняй. Если сгнила доска, то оторви да замени.
Если участок зарос, то расчисти.
Я за эти четыре года слишком хорошо понял одну вещь: жизнь очень любит простые правила, а я сам когда-то зачем-то решил, что умнее этих правил.
Что можно чуть-чуть соврать. Чуть-чуть скрыть. Чуть-чуть пожить для себя. Чуть-чуть урвать. Чуть-чуть успеть и там, и здесь. А потом оказывается, что это «чуть-чуть» сносит к черту все. Семью. Репутацию. Дом. Уважение дочери. Сон. Самого себя.
Поэтому теперь я живу проще. Гораздо проще.
Встал — работай. Есть дело — делай. Сказал — отвечай. Пообещал — выполняй. Никаких двойных жизней. Никаких мутных схем. Никаких оправданий. Поздно я до этого дошел, конечно. Но хоть дошел.
Домик за городом я сейчас облагораживал. Алла сюда иногда приезжала, за эти годы все поддерживали в порядке, чтобы он совсем не развалился, и я это видел.
Видел аккуратно сложенные вещи. Видел, что участок не брошен. Катя иногда заглядывала. И мне от этого каждый раз было и больно, и стыдно одновременно.
Потому что даже после всего, что я натворил, меня не вычеркнули до конца и не оставили гнить в прошлом.
Мне оставили этот кусок жизни. Этот домик. Этот двор. Этот шанс хотя бы здесь что-то сохранить.
И я за него держался. Мне хотелось, чтобы тут было идеально.
Не просто прибрано и типо просто сносно.
А так, чтобы можно было привезти сюда дочь с внучкой и не чувствовать, что они приехали к какому-то обломку прежнего Андрея, который живет среди старья и пыли.
Я хотел, чтобы моя малышка… а для меня она малышка, даже если уже носится в садике быстрее всех и трещит без остановки — могла выбежать во двор и радостно закричать.
Чтобы у внучки было место для игр. Чтобы она могла босиком по траве, если захочет. Чтобы в песочнице лежали формочки и чтобы качели не скрипели.
Я хотел, чтобы дед не выглядел жалким.
Да, именно так.
Потому что я слишком долго был жалким, просто сам этого не понимал. А сейчас мне важно было быть для них нормальным. Полезным. Надежным.
Тем, к кому можно приехать в выходной, а не тем, о ком вспоминают с тяжелым лицом и с оговоркой: «Ну, это твой дед…во сто шуб одет, такой мудила…»
Песочницу я собрал сам и возился с ней два дня. Представляю, как она будет там сидеть, копаться в песке и командовать мной.
И вот ради таких простых картинок, оказывается, тоже можно держаться.
Раньше я жил так, будто впереди бесконечность.
Будто все успеется и семья никуда не денется. Думал жена потерпит, дочь поймет и совесть заткнется.
А потом жизнь очень доходчиво объяснила мне, что ничего никуда не ждет.
Все ломается сразу. И собирать потом приходится по щепкам.
Через месяц после того, как я окончательно втянулся в эту новую, медленную жизнь, мне приглянулась продавщица в нашем местном магазине.
Тамара. Взрослая женщина, почти моего возраста. И в ней сразу не было вот этого — пустого. Она не строила глазки.
Не лезла с жалостью и не пыталась выведать подробности, хотя, конечно, у нас в поселке все всё знают.
Там один чих и уже через три дома обсуждают.
А тут бывший сиделец… Но она