Он не отвел глаза. И за это я была ему благодарна. Потому что если бы он сейчас хотя бы на секунду попытался выкрутиться, я бы встала и ушла.
— О том, что перестал быть тебе мужем раньше, чем следовало.
У меня все внутри оборвалось. Господи.
Я смотрела на него и понимала, что он сейчас говорит то, чего я сама боялась признать. Что это не случилось за один день. Не в тот вечер. Не в тот разговор. Не в тот момент, когда он выдал мне свое мерзкое «предложение».
Это началось раньше. Намного раньше. Когда он стал позже возвращаться домой. Когда я перестала спрашивать, почему? Когда я сама приносила работу в дом, как бывает у многих и у Павлина было в том числе.
Когда мы перестали садиться за один стол без телефонов. Когда я знала его расписание, но не знала, что у него в голове.
Когда мы были рядом, но уже не вместе.
— Это не произошло в один день, Алла, — продолжил он, будто читая мои мысли. — Не было такого, что утром я проснулся и решил разрушить семью. Мы просто… перестали замечать, что с нами происходит. Работа. Дом. Дочка. Потом внучка. Заботы. Усталость. Ты в своем ритме, я в своем. И в какой-то момент мы перестали быть мужем и женой. Стали партнерами по жизни. Надежными. Сильными. Удобными. Но не мужчиной и женщиной. И я, как последний дурак, решил, что это нормально. Что так у всех. Что после двадцати лет брака уже не бывает иначе. Что свидания, интерес, желание друг друга — это все для молодых, а у нас уже просто бытовуха.
Я закрыла глаза. Потому что он был прав.
Черт бы его побрал, но он был прав. И от этого было еще хуже. Потому что если бы виноват был только он, если бы все было черно-белым, мне было бы проще.
Ненавидеть легче, когда второй человек — просто подлец.
А когда ты сидишь и понимаешь, что да, он предал, да, он ошибся, да, он сделал больно, но еще ты видишь, как вы оба годами сами отдалялись, сами откладывали друг друга на потом, сами перестали беречь то, что когда-то казалось несокрушимым, — вот это уже не злость.
Это боль другого уровня. Та, от которой не помогает ни крик, ни гордость.
— Мы столько лет были вместе рука об руку, — произнес он уже тише. — Через все проходили. Помнишь ту первую съемную квартиру? Зимой из окна дуло так, что ты запихивала в щели полотенце и орала, что убьешь хозяина.
Я невольно дернула губами. Почти улыбнулась.
Почти.
— Помню.
— А как в Анапе у нас на второй день сперли сумку с документами, и ты на пляже ругалась так, помню била меня полотенцем, что люди оборачивались?
— Я не ругалась на весь пляж.
— Алла, ты тогда прокляла половину побережья.
Я опустила глаза. Передо мной стоял бокал с вином, тонкая ножка, рубиновый цвет, дрожащие блики от лампы, а в голове уже всплывали картинки.
Мы молодые. Загорелые. Он в шортах, с этой дурацкой улыбкой. Я в мокром платье, злая, смешная.
Потом Турция, когда дочка уже подросла. Мое синее платье. Его рука на моей спине.
Мы на балконе, пьем вино ночью и шепчемся, чтобы не разбудить ребенка. Потом дача у его родителей. Потом мои командировки. Потом как он ждал меня после поздних смен.
Потом как мы лежали в одной кровати и могли полночи болтать о всякой ерунде. И в какой момент это все исчезло?
В какой?
Когда мы в последний раз вот так смотрели друг другу в глаза не потому, что ссоримся, а потому, что просто хотим смотреть?
— Мы сами забыли, что такое свидание, — продолжил Андрей, — Мы все время что-то решали. Что купить. Кого отвезти. Кому помочь. Где взять. Как закрыть. Кто заберет внучку. Кто купит лекарства. Кто поедет к твоей маме. Кто позвонит Кате. Кто оплатит. Кто задержится на работе. Мы жили от задачи к задаче. И в какой-то момент я… — он замолчал, посмотрел на свой стакан, потом снова на меня. — Я перестал бороться за нас. Просто решил, что и так сойдет и что мы уже никуда не денемся. И вот это была моя самая большая ошибка.
Я взяла бокал и сделала глоток вина. ННадо было чем-то занять руки, рот, себя, иначе я бы разрыдалась.
Вино было терпким, чуть кислым, и это даже помогло.
Я поставила бокал обратно и наконец сказала то, что сидело во мне все это время:
— Я пока не готова тебя простить.
Он кивнул сразу. Ни секунды не спорил.
— Я смотрю на тебя, — продолжила я, и голос у меня дрожал, как бы я ни старалась держаться, — и у меня внутри все переворачивается. Я все это вижу. Понимаешь? Я представляю. Представляю тебя. Ее… Ваши разговоры. Ваши взгляды. И меня это просто разрывает. Это не обида, Андрей. Не бытовая ссора. Не женское «ты меня расстроил». Это ощущение, что меня выдернули из моей собственной жизни. Я в какой-то момент вообще перестала понимать, кто ты. И кто я рядом с тобой…. тоже.
Он слушал молча, только смотрел.
И, господи, почему мы не могли вот так раньше? Почему для того, чтобы наконец заговорить по-человечески, надо было сначала довести все до такого трындеца?
— Но и делать вид, что ты мне чужой, что мне все равно, я тоже не могу, — сказала я уже тише, и вот тут мне действительно захотелось заплакать.
Настолько, что я отвернулась в зал и несколько секунд смотрела на чужих людей, лишь бы собраться.
— Не могу, Андрей. Не получается. Слишком много лет. Слишком много всего было. Я не могу просто посмотреть на тебя и сказать себе: все, это чужой мужчина, мне плевать. Не плевать. И это, наверное, самое ужасное во всем.
Он опустил взгляд, потом снова поднял его на меня.
— Алла…
— Не перебивай, — остановила я его шепотом. — Я не говорю, что завтра у нас все станет, как раньше. Не станет, Беркевич. И не надо сейчас строить иллюзии, что мы вот поговорили, попили вина и семья спасена. Нет. Но… — я снова сжала салфетку, разгладила ее пальцами, посмотрела нна свечу на столе, на свое отражение