По обеим сторонам дороги — густая зелёная изгородь. Изумрудные туи, словно солдаты, затаившиеся на лужайке. Утренняя роса сверкает, когда солнце пробивается сквозь щели в стенах маленького замка.
Я не уверена, хватит ли мне духа начать. Не уверена, что во мне есть та же стойкость, что была у сестры. Я даже не позволила себе оплакать смерть Скарлетт — и вряд ли когда-нибудь позволю. Но я помню один из наших последних разговоров.
В ночь перед гибелью мы сидели на её кровати, скрестив ноги. Она расчёсывала свои длинные прямые волосы и впервые за все годы после воссоединения (нам было по пятнадцать) призналась в том, что долго скрывала — в своей горечи и боли.
Когда речь заходила о нашей матери, Вайолет Амброуз, она обычно изливала ненависть: «Она не имеет права называться матерью. Если я ещё раз увижу Вайолет, я убью её. Как мать могла позволять мужчинам трогать свою дочь? Как она могла слушать мои крики и брать деньги за мои страдания?» Но в ту ночь Скарлетт не кричала и не плакала. Она печально посмотрела на меня и сказала: «Она была моей матерью, Скай. Моей матерью… А я всего лишь хотела, чтобы она любила меня. Она заставила меня чувствовать себя недостойной любви. И за это… я ненавижу не её. Я ненавижу себя».
Той ночью Скарлетт сжала мои руки в своих и прошептала:
«Теперь только мы с тобой. Обещай, что никогда не оставишь меня».
А на следующую ночь её золотые кудри и худые длинные ноги сгорели в огне. Ей было девятнадцать.
Я знаю, что есть только один способ никогда не оставлять её — как мы и обещали. И несмотря на страх перед этим склепом живых трупов и злыми людьми, медленно убивающими их, у меня нет выбора. Я стираю с лица тревогу и выхожу из повозки.
Это моё обещание.
4
Собеседование
Сделав первые два шага, я слышу хруст гравия под каблуками. Дыхание вырывается из груди лёгким облачком пара, его частицы растворяются в утреннем ветерке.
Пять женщин возвышаются передо мной на ступенях, словно мемориальные изваяния — живые символы истории лечебницы «Изумрудное озеро». Их кукольные лица покрыты масками холодной оценки: румяные щёки, коричневые или дымчато-серые веки, губы, подведённые розовой помадой, и брови, будто выведенные каллиграфическим пером.
Взгляд скользит к мужчине в дверном проёме. Он выше шести футов, тонкий, как горная осина, с зачёсанными назад угольно-чёрными волосами и седыми прядями у висков.
Самая высокая из женщин, стоящая ближе всех к двери, грациозно склоняет голову, стараясь не дать белокурым локонам упасть на глаза. Она старше остальных, но это едва заметно. Если бы не морщинки вокруг тонких губ — след сотен выкуренных сигарет, — я бы не догадалась. Всё остальное скрыто безупречным макияжем. Годы практики. По белым воротничку и перчаткам я понимаю: она здесь главная. Та, кого нужно впечатлить.
— Вы, должно быть, Скай Амброуз.
Женщина выдавливает сжатую улыбку, её голос льётся, как мягкие ноты флейты.
Скайленна. Не поправляй её.
Я киваю:
— Я здесь для собеседования.
Девушка с короткими чёрными волосами на верхней ступеньке закатывает глаза. Так быстро, что я сразу сомневаюсь: показалось?
— Именно так. И проведу его я.
Она осторожно спускается, позволяя каждому каблуку мягко коснуться ступени.
— Я — Сьюзиас Парломон. Главная конформистка и одна из шести членов совета лечебницы.
Даже стоя на одном уровне, она на добрых три дюйма выше меня. Её осанка настолько прямая, будто в спину вставлены шесты, не позволяющие согнуться. Она берёт мою правую руку и мягко сжимает между своими.
— Когда господин Аурик Доусон рекомендовал вас, мы заверили его, что ваше время здесь будет… безупречным. Его мнение для нас крайне весомо.
Надо было спросить, чем он занимается.
Я невольно поднимаю брови. Открываю рот, но вместо слов — лишь тихий щелчок глотки.
— Надеюсь, наше приветствие вас впечатлило? — добавляет она, пристально изучая мою реакцию.
— О… — Я оглядываюсь на женщин, выстроившихся в безупречную линию вдоль лестницы. Всё это — для меня? — Конечно. Восхитительно.
Она самодовольно закрывает глаза, затем одобрительно кивает остальным.
— Пройдёмте в главный зал. Вы, наверное, продрогли.
Я следую за ними по ступеням и через массивные двери. Мужчина исчезает, едва я переступаю порог.
Каблуки отчётливо стучат по кремовому мрамору. Оглядываюсь вверх — и замираю. Сводчатые потолки, каменные арки, золотая люстра, диссонирующая с древностью зала. Стены из камня, колонны по углам… и тёплый воздух, обволакивающий лицо, согревающий кончики пальцев.
Запах дерева и кожи, налёт роскоши — но под ним, будто под крышкой мусорного бака, тянется затхлый шлейф мочи и старческого тела.
Не удивлена. Скарлетт говорила: это место построено на лжи.
Сьюзиас ведёт нас к коричневым кожаным диванам справа. Меня усаживают в кресло из красного дерева с узорчатым жаккардом. Между мной и женщинами — чайный столик. Мебель поскрипывает, когда все рассаживаются, сохраняя безупречную осанку.
Сьюзиас делает знак — и девушка в сером платье с белыми колготками ставит перед нами фарфоровый сервиз с дымящимся чайником. Не успев поблагодарить, я замечаю, как та торопливо уходит, будто избегая вони.
Я невольно копирую их позы: спина прямая, подбородок приподнят, ноги скрещены в лодыжках. Девушка справа наливает чай. Не могу не заметить её впалые щёки, выпирающие ключицы, синие жилы на худых руках…
— Итак… — Сьюзиас откашливается, дует на чай, и морщинки курильщицы вокруг губ становятся заметнее. — Лечебница — не самое желанное место для молодых женщин. Что привело вас сюда?
Я медлю, беря чашку. Простой и ужасно сложный вопрос.
— Я верю, что смогу здесь преуспеть, — они смотрят на меня, как хищники, — если мне дадут шанс. Быть конформистом — моя мечта.
Ложь. Я молилась, чтобы никогда не ступать в эту тюрьму под маской больницы.
Сьюзиас кивает, сужая карие глаза. Остальные смотрят с таким осуждением, что, будь оно материально, оно сочилось бы из них, как пар.
Она мягко смеётся, будто моя ложь очевидна.
— Как я уже сказала, рекомендация господина Доусона — большая редкость. Можно спросить, как вы познакомились?
О, она запускает гранаты.
— Семьи дружили.
Забавно, что вы спросили. Я только что наблюдала, как тело сестры сгорает в огне, уничтожившем наш дом, а Аурик протянул руку из жалости к девушке,