— Я тоже скучала, Чеккис.
Он смотрит на меня две секунды, сдерживая слова, которые не должен произносить.
— Мисс Скай… тебе не стоит заходить в ту комнату.
Я наклоняю голову.
— Почему?
— Если ты войдёшь туда… ты уже не будешь прежней.
Слова впиваются в живот, как лезвие.
— Почему ты так думаешь, Чек?
Он потирает сухие ладони, и раздается шелест, будто от бумаги.
— Если я расскажу… ты пообещаешь быть осторожной, а не любопытной?
Он торгуется за знание.
Я выпрямляюсь.
Мне нужно знать всё, прежде чем войду туда вслепую.
— Обещаю.
— Этот пациент… единственный, кто добровольно сюда лег. И… Совет боится его.
В животе тяжелеет, будто от куска сырого мяса.
— Откуда ты знаешь, что они его боятся?
— Шесть членов Совета. Вначале все навещали Тринадцатого. — Он хрустит костяшками, хмурится. — Но большинству хватило одного визита, чтобы больше не возвращаться. И принять все меры, чтобы он никогда не выбрался.
— Зачем кому-то добровольно ложиться сюда?
— Странно, да?
У меня был план.
Чеккис мог дать мне крупицы информации.
Но был еще один, кто знал больше всех.
Серн.
Конформистка, приставленная к Тринадцатому.
Она вышла из той комнаты с переломанной шеей и разрушенным рассудком.
Теперь она живет в отдельном крыле лечебницы.
Я стою в дверях, изучаю ее, прежде чем она замечает меня.
Ее темная кожа отливает серым даже в свете бра. Она рассеянно царапает растрепанный пучок волос, уставившись в каменную стену.
— На кого работаешь? — спрашивает она, не выходя из транса.
Хотя она не кричит, по хриплому голосу и широким глазам я понимаю: она была громкой.
Той, что рассказывает истории слишком оживленно.
Чьи слова звучат, как труба.
И несмотря на спутанные волосы и потрескавшиеся губы… Когда-то она была образцовой леди.
— Я работаю здесь, — отвечаю я.
Ее бровь дергается.
— А за тобой не следили?
Я моргаю. Следили?
— Хорошо.
Она опускает веки, и я понимаю: это не безумие. Она заточена в гробу депрессии.
— Серн, мне нужно задать тебе важный вопрос.
Я делаю шаг к кровати.
— Лучше бы тебе не двигаться дальше, — ее голос низок, как у женщины, преданной мужем. — Твое имя.
Я замираю.
— Скайленна.
— Скайленна? — Она неподвижна, как дуб зимой. — Это твое настоящее имя?
Я киваю.
Серн качается, словно лодка на волнах.
— И ты работаешь здесь?
— Да.
Она выдыхает.
— Это заняло меньше времени, чем я думала.
На миг в ее взгляде прояснение — будто все остальное было спектаклем.
— Что это значит?
Я прислоняюсь к стене, ощущая шероховатость камня.
— Не могу сказать. Они слушают каждое слово.
Ее темный палец стучит по белой больничной рубашке.
— Сегодня я встречаюсь с Тринадцатым. Мне нужны ответы.
У меня нет времени на игры.
Ее тело каменеет.
Глаза расширяются, губы дрожат.
— Пациент Тринадцать… — повторяет она, будто прокручивая мысли.
— Что-нибудь, что подготовит меня?
Ее глаза наполняются слезами, подбородок дрожит.
— Это… — голос срывается. — Скоро все закончится.
Я сглатываю.
Просто скажи что-нибудь!
— Правда, что он сломал тебе шею?
Она глубоко вдыхает.
— Что ты знаешь?
Она поворачивается, и теперь ее взгляд ясен, как вода перед купанием.
— Мисс Эмброз?
Я леденею. Я не называла свою фамилию.
— Не бойся. — Она смотрит прямо на меня. — Он ждал тебя.
15
Муза безумцев
Что-то не так в этих секундах, что поймали меня. Что-то странное.
Этот коридор изгибается, как позвоночник, скрюченный сколиозом, стены скрипят под тяжестью травм пациентов, а вентиляция выдыхает запах засохшего пота и аммиака. Мои ноги скользят по клетчатому полу, будто я плыву в теплой воде.
Я одновременно спокойна и охвачена паникой, завязанная в маленький розовый бантик.
Что-то похожее на бабочек бьется у меня внутри. Почти так, но сильнее. Это тяга из самой глубины. Она не просто велит мне идти — она требует ускорить шаг, поднимать колени выше, будто я преодолеваю невидимое течение. Будто крюк вонзился в мои ребра и тянет меня к тому, кто меня поймал. Будто в этом мое предназначение. То, чего я ждала всю жизнь.
Та дверь — массивная, усиленная, несокрушимая, как в тюремной камере — становится больше с каждым шагом. Наши шаги отдаются в унисон. Мне хочется сорваться в бег, но в то же время остановиться и продлить этот миг. Схватить его из ниоткуда, крепко сжать и навсегда запрятать в карман.
Если я просто увижу Пациента Тринадцать, пойму, почему все так помешаны на нем, — может, тогда я смогу забыть эту одержимость. Смогу спать спокойно. Смогу наконец думать о чем-то другом.
Или нет. Может, это только начало.
Мы останавливаемся в шаге от массивной металлической двери.
— Прежде чем войдем, — Сьюзиас неровно выдыхает, — я должна спросить еще раз. Ты абсолютно уверена, что хочешь встретиться с этим пациентом? — Я сдерживаю желание накрутить прядь волос на палец. — Потому что, если откровенно… Я бы не пожелала этой встречи даже злейшему врагу.
Это восхитительно. Ее потухший взгляд велит мне оцепенеть от страха. Но единственное, что я чувствую, — нетерпение.
— Я уверена.
Она кивает, не убежденная.
— У Пациента Тринадцать… редкое и глубоко тревожное расстройство. Его душа — или личность — разделена на две сущности. Та, что мы видим ежедневно, превосходит все, что ты можешь представить. Убийственная, гениальная, манипулятивная… жестокая. В мире не хватит слов, чтобы описать. — Она нервно хихикает, вытирая платком тонкий слой пота со лба. — Основная личность, как мы полагаем, — это его «укрощенная» версия. Но мы не видели ее с тех пор, как он сам добровольно лег в лечебницу четыре года назад. Мы считаем, что его мозг работает иначе. Это поразительно, правда, если бы не его опасность… Ученые города с радостью измерили бы границы его сознания…
— Как его зовут? Вы говорите «Пациент Тринадцать»…но у него должно быть имя, — перебиваю я. Понимаю, что это не самое важное из всего, что она сказала, но мне нестерпимо хочется знать.
Сьюзиас прочищает горло.
— Ну… он просит называть его Дессин.
Дессин. Его имя — Дессин.
Сьюзиас понижает голос, будто человек за дверью подслушивает.
— Но мы пытаемся добраться до его сути, до его души, поэтому называть его Дессин — значит мешать прогрессу. Пациент Тринадцать не реагирует на большинство методов лечения. Он смеется над симуляцией утопления, электротерапией, смирительной рубашкой, кипящими ваннами. Единственное, что на него действует, — химически вызванные припадки. Нам приходится сильно увеличивать дозу, и даже тогда он быстро приходит в себя, так что мы повторяем снова и снова.
Она говорит,