Но в тот вечер, разозлившись так, что не чуял страха, Раэ пробрался в кабинет отца через окно первого этажа, нашел его обжитым, но не знал, где искать ключи. На виду их не было. Полез в стол. Не мог сразу отказаться от мысли, что не получается найти то, зачем пробрался, и в отчаянии вспомнил, что к таким столам прикрепляются потайные отделения за ящиками — в Цитадели старшекурсники то и дело рассказывали, как из таких отделений дома таскали вино или мелочь на сладости. Тогда, в бессилии стоя над столом, Раэ сообразил, что и у этого должно быть нечто вроде тайничка.
Вряд ли отец так далеко затолкал ключи, но надежда у мальчишки умирает последней, даже самая глупая. Раэ залез даже в этот потайной ящик. Там лежало не то, что ему нужно — какая-то несуразная цепь из плоских звеньев с перемычками, оканчивающаяся небольшим замком, похожим на звено, без скважины, который должен был защелкнуться раз и навсегда, но сейчас, пока был не нужен, затыкался щепкой, чтобы случайно не закрыться. Был еще какой-то рожок-свисток в виде раковины на веревочке. Дребедень какая-то. Ключей не было.
Раэ вернул потайной ящик на место и по второму разу прошелся по местам, где могла лежать тяжелая связка. Дело кончилось тем, что дверь в кабинет резко распахнулась — и как это отец умудрился подобраться так бесшумно — Раэ схватили за шкирку и выволокли в коридор. Должно быть, Султарни зачем-то отлучился от гостей и услышал шум в кабинете от мальчишеской неуклюжей возни.
— Это ищешь? — отец сунул Раэ под нос вожделенную, тяжело звякнувшую связку, — а ну проваливай!
Тот впервые в жизни встретился со взглядом отца и с удивлением обнаружил, что точно такой же иногда смотрит на него с любых прозрачных поверхностей. Раэ аж противно стало. А еще он понял вблизи, что не боится Султарни. По крайней мере, тогда. Слишком много в нем было… своего, что ли. Не только этот взгляд, но и прямые брови, твердая линия рта и даже белесые пряди, спадавшие на лоб… Несколько мгновений Султарни и Раэ мерили друг друга взглядами. Да, так оно и было: Султарни оказался не страшен, Раэ не знал страха. И мальчишка схватился за ключи и дернул их на себя. Его закрутило по коридору. Граненые прутья ключей врезались ему в ладони. Отец силился стряхнуть Раэ со связки, дал затрещину и в ответ получил слепой удар по лицу . Вращение прекратилось.
— Что? — поступок Раэ, похоже, удивил его, — что?
Тот рванул ключи из рук потрясенного Султарни, они соскочили с кожаного кольца и оказались в его руках. Раэ дал деру.
О чем тут говорить, если он не смог воспользоваться этими ключами? Раэ в один прыжок был пойман отцом, потом полночи не мог полностью остановить кровь из носа и губы. Кажется, получил небольшое сотрясение, от которого немного подташнивало.
Наутро прибыли Олмары, родня его матери. Вот только тогда Раэ понял: это ненормально, что участь матери их никогда вообще-то не заботила. Но вот теперь отец совершил столь безобразный поступок, за который ему нужно будет объясняться перед князем Глодереста. То, что он привез в Наура Катвиал и поселил под одной крышей с Ар Олмар, пусть даже они и не встретились, было серьезным оскорблением не только для матери, но и для всех Олмаров. Только тогда они и засуетились. Должно быть, потому, что побоялись, как бы им самим перед князем и людьми не пришлось объясняться, почему не заступаются за дочь своего рода.
Заперлись с отцом во все том же кабинете, о чем-то долго спорили. Катвиал быстро смылась с острова вместе со своей беспорядочной свитой, еще до того, как были раскрыты двери кабинета. Как потом Раэ по секрету поведал деда Мейно, Олмары в первый и последний раз припугнули Султарни расторжением брака и военного союза. Так Раэ узнал, что для его отца все же существует граница дозволенного — тогда, когда он ее заступил и за это поплатился. Ему пришлось раскошелиться и заплатить Олмарам за нанесение оскорбления, дело решили без суда, так сказать, в семейном кругу.
При этом Олмары вырвали у Султарни часть приданого за мать Раэ и были страшно довольны, как если бы сами подбили взбалмошную блудницу заявиться на остров и подставить зятя и союзника. Впрочем, больше отец подобного себе и Катвиал не позволял: сам, говорят, понял, что хватил через край, сам понял, что пошел на поводу у наложницы, которая имела глупость ревновать его во время отлучек на остров.
Что же касается Раэ, то Олмары, после того как разобрались с отцом и выдворили Катвиал, забрали его к тете Мирамо на пару месяцев. И тот понял, что это ненормально, когда твой род обращает на тебя внимание только тогда, когда тебе уже тринадцать. До этого Раэ как будто не существовало.
У тети его ждал неприятный сюрприз: она сморщила нос, разглядывая разбитую физиономию Раэ, и изрекла:
— Не в нашу породу.
Не обидела. На Олмаров тому хотелось быть похожим не больше, чем на Наура. В Олмарах Раэ не нравилось ничего. Ни этот странный союз с Султарни, разменной монетой в которой стала его мать, ни их взаимное стремление сохранить этот странный брак, от которого остались одни лишь внешние узы. Кажется, их ободрило то, что Раэ поднял руку на отца. Похоже, Олмары побаивались Султарни, ненавидели и все же считались, как и он в свою очередь считался с Олмарами.
Некоторое время попытка Раэ подраться с отцом была для них предметом шуток. Лишь мать единственную взволновало, что тот преступил древнейший и священнейший запрет. Раэ же все это время про себя искал оправдания тому, что сделал, и все боялся, что ему скажет по этому поводу Виррата. Что ему делать с таким преступлением на совести? Ради одного этого Раэ рвался назад в Цитадель, хотя еще и для того, чтобы оказаться подальше от Олмаров. Впрочем, тете Мирамо вскоре надоело воспитывать «несносного племянника», и она с удовольствием сбагрила его в Цитадель к Виррате, когда тот разрешил Раэ вернуться.
Виррата, собственно, и помог Раэ осмыслить то, что произошло между Наура и Олмарами настолько, насколько хватило его приличного житейского опыта. И пускай он слыл, подобно многим преподавателям Цитадели, закоренелым холостяком и не был приближен