— Как… — голос выходит хриплым, я подношу руку к горлу, но нахожу лишь гладкую кожу. — Как долго?
— Два дня, — мама откладывает вязание, наклоняется и прижимает тыльную сторону ладони к моему лбу — инстинктивный, вечный жест. — Странный это был обморок. Ты ведь не… беременна, Элара? Надеюсь?
— Нет, — этот ответ проще, чем вся правда о произошедшем. — Не думаю.
— Мисс Хэмпшир едва канаву в полу не протерла, так расхаживала. — Мама бросает взгляд на Вейла рядом со мной, и ее лицо смягчается, становясь почти нежным. — А муж твой ни на дюйм не сдвинулся. Проспал почти все время — все обнимал тебя, все сторожил.
Я снова смотрю на Вейла. На медленный, спокойный подъем его груди под моей рукой. Она и вполовину не знает правды. Так даже лучше.
— Ему это было нужно, — бормочу я.
Мама хмыкает, снова берясь за спицы.
— Это я вижу. Мужчина, который так устал, явно долго тащил на себе что-то очень тяжелое.
Щелканье возобновляется. Я наблюдаю за ее руками: шерсть с привычной легкостью скользит по морщинистым, мозолистым пальцам, и тут я замечаю это.
Ее шея.
Темные вены, те черно-пурпурные нити, что расползались под кожей, словно трещины на старой штукатурке, исчезли. Не побледнели. Исчезли. Кожа там гладкая — чуть дряблая от возраста, как и должно быть, но чистая. Нетронутая. Словно гниль просто… отступила.
В груди что-то расширяется — горячее, внезапное, слишком большое для отведенного ему места. Сжимаю губы, чтобы не издать ни звука, и часто моргаю, сдерживая жжение в глазах.
Мы сделали это. Мы сняли проклятие.
Мама замечает мой взгляд.
— Заметила вчера утром, — тихо говорит она, и спицы затихают. — Сперва подумала, свет так падает. Проверила снова вечером. И сегодня утром.
Она сглатывает, и ее челюсть упрямо сжимается — я хорошо знаю этот жест, он означает, что она удерживает за зубами что-то огромное.
— По дворцу ходят слухи, что мор отступает.
Дверь открывается с той осторожной, привычной тишиной, какая бывает у людей, десятилетиями не тревожащих тишину покоев. Мисс Хэмпшир.
Она входит с подносом, на котором стоят дымящаяся чашка и маленькая миска, бросает на меня один взгляд и замирает.
— Ох, слава святым.
Слова вылетают на выдохе, с таким облегчением, что это звучит почти как выговор, будто мое пробуждение стало для нее долгожданным неудобством. Она ставит поднос на прикроватный столик и выпрямляется, разглаживая передник.
— Два дня, Ваше Величество. Надеюсь, подобные театральные постановки не войдут у вас в привычку.
— Не планировала, — я приподнимаюсь на подушках, стараясь не потревожить Вейла, который даже не вздрогнул. — Как… все?
— Все… налаживается, — она достает из передника тряпку и принимается полировать край подноса с той сосредоточенной агрессией, которую обычно приберегает для пыльных каминных полок. — Жрецы не встают с колен в часовне, молятся, благодарят Господа. А ваш супруг… — она косится на спящего Вейла с выражением, в котором смешались раздражение и уважение. — Все так же, я смотрю, — цокает языком. — Спит так, будто у него ни забот, ни хлопот. Будто работы вдруг стало меньше.
Теперь я присматриваюсь к ней внимательнее. Злая красная рана на месте нарыва стала меньше, воспаленные края стягиваются — это заживление, а не гниение. Кожа на уцелевших пальцах утратила восковую прозрачность, становясь розовой и живой.
Снаружи, из-за окна, доносится шум. Гул голосов, накладывающихся друг на друга, — толпа напевает мелодию, которую еще не успела выучить до конца.
— Что это?
— Люди, — отвечает мисс Хэмпшир, подходя к окну и отдергивая занавеску. — Выстроились у ворот, чтобы славить свою королеву.
Бледно-золотой свет заливает покои, такой теплый и яркий, что мне приходится зажмуриться. За стеклом дворцовый двор… живет. Внизу движутся люди, и не шаркающей, отчаянной походкой больных и голодающих, а целеустремленно. С жизненной силой.
— Народ со всех краев, — добавляет мама. — Со вчерашнего дня прибывают. Устилают дворцовые стены крокусами14.
— Крокусами?
— Говорят, они пробились сквозь снег. — Мисс Хэмпшир отворачивается от окна, и свет ловит блеск в ее глазах. — По всему королевству. Пурпурные и желтые, прорываются сквозь иней, словно весна просто решила, что и так ждала достаточно долго.
Этот образ ложится мне на душу, как рука на рану: первое настоящее доказательство того, что все кончено. Не только отсутствие гнили на шее матери. А то, как сама земля исцеляется, вспоминая, как нужно цвести.
В горле встает ком.
Ты видишь это, Дарон?
Я киваю, не доверяя собственному голосу.
Мисс Хэмпшир поправляет занавеску и оборачивается с бодростью женщины, которая не станет тратить время ни на что, кроме долга.
— Мы с вашей матерью оставим вас, чтобы вы могли окончательно прийти в себя. Бульон на подносе. Выпейте его.
Это не предложение.
Мама встает, оставляя вязание на кресле и в последний раз взглянув на Вейла.
— Отдыхай, дитя мое.
Они уходят вместе, дверь защелкивается с тихой окончательностью, и в покоях воцаряется тишина. Только потрескивание очага. Далекий гул голосов за окном. И ровный, спокойный ритм дыхания Вейла под моей рукой.
Я снова опускаюсь рядом с ним, находя щекой место на его груди. Пальцы обводят ворот его рубашки, следуя по линии туда, где ткань расходится, обнажая край ключицы. Просто теплая, гладкая кожа и мерное доказательство работы сердца, которое предпочло испытывать все, нежели не чувствовать ничего.
Я долго наблюдаю за ним.
За тем, как ресницы лежат на щеках. Как приоткрываются губы на каждом выдохе. Как рука свернулась у моего бедра — пальцы расслаблены, будто даже во сне он к чему-то тянется.
Я подношу руку к его челюсти. Провожу по ней большим пальцем. Наклоняюсь и прижимаю губы к уголку его рта.
— Вейл…
Он шевелится.
Медленно. Глубокий вдох расширяет его грудную клетку, затем по телу проходит томное напряжение — так потягивается кот в лучах солнца. Его рука находит мою талию раньше, чем глаза; пальцы инстинктивно сжимаются один раз, притягивая меня ближе, прежде чем сознание окончательно возвращается к нему.
Затем веки поднимаются.
Зеленые глаза, затуманенные сном, моргают раз. Другой. Он замирает, глядя на мое лицо с ошеломленным, потерянным изумлением человека, вынырнувшего из сна, на который он и не смел надеяться.
Он смотрит на меня. Его рука оставляет мою талию и поднимается к лицу, большой палец проводит под глазом, словно проверяя, настоящая ли я. Плотная ли. Не призрак ли я, которого его кошмары наверняка рисовали эти два дня.
— Долго же ты, — говорит он, голос его охрип от сна и чего-то более глубокого.
— Мне сказали, я спала два дня, — я прижимаюсь щекой к его ладони. — В свое оправдание скажу: кое-кто перерезал мне горло.
Его челюсть сжимается. Шутка не заходит, воспоминание еще слишком свежо, слишком близко. Его палец продолжает гладить кожу под моим глазом, будто это повторение — единственное, что удерживает его в настоящем.
— Ты едва не осталась там, — тихо говорит он. Туман сна рассеялся, оставив после себя нечто острое и хрупкое. — Я звал тебя. Снова и снова. А ты просто… уходила все дальше.
Я лишь пожимаю плечами.
— Слишком уж привыкла к Смерти.
Он играет желваками.
— Я уже начал думать, что ты все-таки обвела меня вокруг пальца. Заставила разбить корону и снять проклятие, а сама решила ускользнуть к свету, вместо того чтобы тянуть лямку здесь, со мной.
Смешок застревает у меня в горле, влажный и неожиданный.
— Ну, это был бы план, достойный могильщицы.
Он выгибает бровь.
— Это не смешно, Элара.
— Ну хоть немножко?
— Нет. — Его губы все же искривляются, медленно и неуверенно, в самой искренней улыбке, которую я когда-либо у него видела. — Я ведь не умею толком копать могилы, ты сама видела.
Он поднимает наши переплетенные руки и прижимает губы к моим пальцам, замирая так.