Мы намеревались обогнуть остров по часовой стрелке, исследовать каждый фьорд в глубь суши и занести в каталог все горы. Во время остановок, когда Марит чертила карту, я отмечал наш путь, втыкая в лед бамбуковые шесты с привязанной вяленой треской.
Когда около полудня мы двинулись дальше, я с тревогой смотрел через пустынную ледяную равнину на приближавшуюся полосу ненастья. Тем сильнее я восхищался Хансеном, который, несмотря на мороз, не терял воодушевления.
Словно всю жизнь только этим и занимался, китобой — так Ян Хансен называл себя сам — пристегнул лыжи и поехал за санями на буксире.
Чем дольше мы двигались, тем чаще я щурился. Проклятая яркость становилась невыносимой. Даже сквозь очки снег отражал свет так сильно, что у меня слезились глаза.
Мы снова и снова делали привалы, чтобы Марит могла отмечать маршрут на карте, которая обретала очертания с каждым росчерком пера.
Через каждые пять километров я помогал ей проводить измерения с помощью компаса, секстанта и угломерного прибора. На последнем отрезке Гарпун установил температуру: минус двадцать восемь градусов.
Несмотря на холод и подавленное настроение, в тот день мы прошли добрых двадцать девять километров и значительно опередили наш план.
Если мы и дальше будем двигаться в таком темпе, то достигнем конечного пункта раньше намеченного срока и — если «Скагеррак» снова возьмет нас на борт — вернемся домой даже скорее, чем рассчитывали.
Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»
ГЛАВА 11
На следующее утро я услышал, как Гарпун первым выбрался из палатки. Его сапоги заскрипели по снегу, и от одного этого скрежета у меня волосы поднялись на затылке.
К такой жизни еще предстояло привыкнуть. От теплой комнаты и отцовской врачебной практики до тесной, качающейся каюты на борту «Скагеррака» был один шаг; от корабля до этой ледяной пустыни — следующий.
Несмотря на мороз, мне удалось вскипятить на примусе кофе. Тем временем каюр снимал с собак попоны, надевал на них упряжь и наполнял кормовые мешки для следующего привала.
Я заглянул к Марит в ее маленькую одноместную палатку: несколькими уверенными движениями она умела поставить и разобрать ее в считаные мгновения, без всякой помощи.
— Доброе утро! Завтрак готов, — крикнул я.
Она улыбнулась.
— Вы, должно быть, услышали, как у меня урчит в животе?
После завтрака мы погрузили палатки и остатки лагерного скарба на сани. В восемь часов двинулись дальше.
Не могу сказать, что в тот день удача была к нам благосклонна. Вместо ровных пространств, на которые мы рассчитывали, нам попадались канавы, ледяные преграды и нагромождения глыб. Продвигаться становилось все труднее, хотя прежде я представлял себе путь куда легче.
К тому же ветер то и дело приносил снег, сменявшийся мелким градом, и мы ехали сквозь непрерывную круговерть погоды. За несколько часов нам словно довелось пережить все четыре времени года.
После полудня погода резко испортилась: Гарпун намерил минус тридцать один градус. Я, закутанный с ног до головы и стоявший на санях, страдал от холода не слишком сильно, но собаки шли медленно. И все же у нас не хватало духу подгонять их жестче.
Мы с Марит сменяли друг друга каждый час, чтобы второй мог передохнуть. Ближе к вечеру, пройдя двадцать один километр, мы остановились.
Разгрузив наши сани, я без сил опустился на бочонок с солью и стал смотреть, как Хансен и Марит ставят палатки.
Мы были в пути всего второй день, а я уже каждой костью чувствовал: несмотря на долгие месяцы изнурительной подготовки, я остаюсь самым слабым в группе. Поначалу я немного тревожился за Марит, но теперь понял, что напрасно.
Она, очевидно, привыкла к испытаниям куда более суровым. Трое ее братьев, особенно строитель лодок и подледный ныряльщик, слыли в Исландии уважаемыми молодыми людьми. Вместе с ними Марит уже участвовала в нескольких экспедициях по льдам Гренландии и принесла Исландии немало медалей в легкой атлетике и плавании.
Как же благодарен я был Хансену и Марит: они трудились без устали и брали на себя даже мою долю. К тому же я никогда еще не видел человека, столь равнодушного к стуже, как Хансен.
Несмотря на бурю, рослый, закаленный китобой из всех головных уборов признавал одну только шерстяную шапку. С его бровей и желтых бакенбард свисали сосульки. С самого утреннего выхода я ждал, что его уши вот-вот побелеют и отвалятся, но они оставались пунцовыми, как и все его усыпанное веснушками лицо, которое в вечерних сумерках светилось точно печь.
Этот человек был настоящим феноменом.
С первой нашей встречи я понял: у него можно многому научиться. И не только тому, как вести экспедицию, но и твердости, дисциплине, выносливости — тем качествам, которых мне недоставало и которые я так хотел в себе воспитать.
Между тем Ян Хансен происходил из богатого, знатного дома, во что не поверил бы никто из знавших его людей. Родители китобоя были северогерманскими промышленниками, а его брат, старше его на год, жил в Берлине; о нем Хансен, впрочем, говорил крайне редко.
Я слышал об этом самом Карле Фридрихе фон Хансене и знал, что он возглавляет преуспевающую фирму. Ян Хансен в любую минуту мог бы поступить складским рабочим на предприятие брата, однако от такой «блестящей карьеры», как он саркастически выражался, охотно отказывался.
Он отвергал и дворянскую частицу в фамилии. Вместо этого Хансен вел жизнь искателя приключений и любил, когда формальное «фон» отбрасывали, называя его просто китобоем из Ростока.
Когда палатки были поставлены, Марит села за свой столик и снова принялась за карту. Тем временем старый Вангер стащил с саней ящик.
— Я приготовлю нам еды, — объявил он на ломаном немецком.
— Побыстрее, — бросил Гарпун. — Место для привала скверное.
Он вытянул нос по ветру. Его рука лежала на мешочке из тюленьей кожи, который он всегда носил на поясе.
Я достаточно хорошо знал Гарпуна, чтобы понимать, что он там хранит: револьвер. Каюр не раз с гордостью выставлял мешочек напоказ и уже несколько раз подчеркивал, что тот совершенно непромокаем; в этих широтах это, по-видимому, казалось ему особенно важным.
Будь моя воля, мы не взяли бы никакого лишнего оружия, кроме двух ружей, но упрямство Гарпуна оказалось сильнее меня. Несгибаемый норвежец был не только погонщиком хаски, но и охотником, а с такими людьми разумные споры редко приводят к успеху. Именно поэтому с самого начала Гарпун внушал мне дурное предчувствие.
Упаси