Глупая я. Глупая, потому что сама на это подписалась, но, господи боже мой, разве нормальный родитель не остановил бы свое дитя от необдуманных поступков? Разве не уберег бы? Разве есть в этой жизни хоть что-то, что могло бы стать выше любви материнской любви?
— Мама, услышь себя, — глотая слезы, шепчу, — ты снова просишь меня переступить через себя, так уже было однажды. Мы это уже проходили… а я на твоем месте землю бы носом рыла, но нашла бы выход. Ради собственного ребенка, — выплевываю через силу, когда трубку перехватывает кто-то еще.
Кто-то… начала тяжело дышит в нее, а потом произносит:
— Дочь, ты самое дорогое, что у меня есть. И я прошу у тебя прощения за все, я виноват перед тобой, и виноват так, что ничего не сможет загладить эту вину.
А на фоне голос моего мужа заставляет кровь стынуть в жилах:
— Знаешь, милая моя, я думаю, тебе стоит прислушаться к словам матери. а чтобы мои аргументы были еще красноречивее: напомню, что самая сильная боль: невралгия троичного нерва. Так вот я смею предположить, что именно такая боль сейчас сковывает нашего общего друга. А ты ведь не хочешь сделать ему так больно, милая? Просто от такой боли можно не выжить. Ты готова испытать это? Что ты стала причины смерти другого человека? Это очень просто сделать, воплотить на раз-два. Сложно только с этим жить. Поверь мне.
Сердце выпрыгивает из груди, вот-вот вырвется из меня, трепыхаясь от предсмертных судорог.
Он сделает это. Сделает…
Леш, ты ведь сильный. Ты ведь придумал план “Б”, да?
— Чего ты хочешь, тварь?
— За это я, несомненно, сломаю ему еще один палец.
В голову ударяет волна жара. Морщусь и сдавленно дышу.
— Я же согласилась уже на твои условия! — цежу со стоном.
— Но я их не назвал, моя дорогая жена… Но теперь-то ты готова слушать, да?
Сжимаю челюсть до характерного хруста. Скрежет зубов теперь смешался со звуком пульсирующей в голове крови.
— Говори.
— Ты возвращаешься, и мы обставляем все так, что тебя действительно украли. А сделал это сын моего компаньона. Он помешался на тебе и был готов на все. Но благодаря моим связям и качественной работе сотрудников, мне удалось вскрыть его и всех, кто был к этому причастен, вернуть тебя домой и снова зажить счастливо как любящая семья. А в течение года общественность должна узнать, что ты беременна. Но прежде, я хочу убедиться, что ты сейчас не понесешь. Так что примерно на неделю будешь на карантине, а для всех вокруг — на реабилитации. Теперь ты будешь исполнять обязанности жены в полном объеме, моя дорогая. И не забывай: никто не может меня обставить, и не нужно считать себя самой умной. Это последний наш разговор на эту тему.
— А что помешает мне выйти в окно в любой удобный момент?
— Как насчет гарантии: я не трону Давыдова, его семью, если ты будешь жива, родишь мне ребенка и станешь полноценной любящей женщиной? Ласковой, покорной? Мне кажется, мое предложение просто шикарно.
Кусаю до боли губы и всматриваюсь в пустоту. Во мне тоже она. Пугающая, темная и холодная, что заставляет покрываться тонкой корочкой льда разочарования в собственной жизни.
— Я жду ответ, Яна.
Молчание стягивает горло.
Мне кажется, ничего не сможет убить меня больше. Меня только что добил мой муж. Он уничтожил меня морально. А физически сделает это, когда прикоснется ко мне как мужчина. Нет, как насильник. Потому что он никогда не станет для меня мужчиной.
* * *
Меня отправляют домой как зверушку, которой сделали все прививки и выдали паспорт, где отмечено, что она полностью здорова. Я не беременна и не больна, к счастью для меня, как смел заметить доктор.
Леша, пожалуйста, дай мне знак, что все идет по плану.
За это время я не смогла с ним связаться, потому что меня держали в условиях тюрьмы. О телефонах и речи быть не могло, впрочем, как и о свободе.
Я плачу по ночам, а днем меня катают по врачам: от одного к другому и по кругу.
Теперь я стану игрушкой для постельных утех, а может еще кем похуже. Чувствую себя грязной, словно, меня искупали в ней с ног до головы. Я не могу смотреть в зеркало, не могу дышать полной грудью, не могу двигаться без боли. Ею пронизана каждая клеточка моего тела.
Теперь я обязательно стану инкубатором, вернее, матерью его ребенка. И я в ужасе представляю этот момент, потому что с горечью для самой себя понимаю, что не смогу полюбить этого ребенка. Просто не смогу. Меня мутит лишь от одной мысли, что придется родить от него.
Да что там родить: что придется лечь с ним в одну постель.
И все о чем я могу думать, что я не переживу это. Я просто не дамся. Я не смогу.
Леш, я не смогу. Слышишь, не смогу.
С каждой секундой, приближающей меня к дому, я испытываю ни с чем не сравнимый ужас. У самого дома я не жду, что меня из машины выволокут. И выхожу сама, безумно всматриваясь в дом, от которого в голове один лишь негатив. Я не смогу. Не смогу.
Леша, ты ведь придумал план, верно?
— Привет, моя радость, — слышится за спиной голос Кирилла, и мои внутренности падают вниз. — Ты выглядишь прекрасно, хоть и похудела, — шепчет мне в затылок он и обвивает двумя руками талию, отчего я сжимаюсь.
Приступ тошноты резко дает о себе знать.
— Я хочу понимать, что он жив. И я хочу с ним поговорить, прежде, чем стану твоей во всех смыслах этого слова.
— Хм, этого не было в нашем уговоре. Не уверен, что смогу устроить, — он ведет губами по плечу и тормозит у ключицы, вдавливая мою кожу.
— Не так много за то, что я тебе отдаю свою жизнь.
— Ты отдала свою жизнь в мое полное владение тогда, когда сказала мне “да”. Теперь уже навсегда, милая. Имей это в виду. Благодарю вас за поддержку и теплые слова. Но и плохие тоже были. Я не ожидала, конечно, но что поделать. Я очень хочу, чтобы ни один человек не переживал то, что пережила я за последние пару месяцев. Не будем о плохом.
ГЛАВА 36