— Нет, — строго говорю. — Давай по-тихому отыщем ее мать, там уж посмотрим.
— А как прикажешь искать? — В голосе Пронина звучит профессиональная усталость. — Ты мне хоть что-то дай. Имя, фамилию, адрес, на худой конец человеческое фото той женщины. Потому что на твоем видео лицо размыто, половина кадров в тени!
— Вы же там профи, отпечатки снимите…
— Роберт, ты думаешь, мы волшебники? А если отпечатков нет в базе данных, тогда что прикажешь делать? У нас не американские сериалы, где по одному волоску находят преступника за пять минут. Давай я вызову соответствующих специалистов, и…
— Я же сказал, нет, — отрезаю строго.
Снова стук в дверь, настойчивый, требовательный.
— Роберт Артурович…
— Наталия, я же сказал, не сейчас! — строго ее отчитываю, повышая голос. — Что у вас может быть такого важного, что вы позволяете себе так бесцеремонно врываться? Это вам не проходной двор!
Да, может, грубо сказал. Но обстановка слишком накаленная, а тут еще секретарь со своими проблемами лезет. В трубке слышно, как Пронин сдерживает смешок — видимо, мой разговор с подчиненной его развлекает.
Наталия поджимает губы, но молча проходит в комнату с ребенком на руках. У девчонки опять грязная мордашка — видимо, она умудрилась где-то еще напакостить. На этот раз щеки измазаны чем-то красным — помадой, что ли?
А потом секретарь так же молча кладет мне на стол какой-то листок бумаги в прозрачном пакете, с одной стороны выпачканном какими-то коричневыми разводами.
— Что это? — Я вконец теряю терпение.
— Свидетельство о рождении, — с достоинством отвечает Наталия. — Нашла в сумке среди детских вещей.
Раньше отдать не могла, что ли?!
Глава 3. Детектив Роберт идет по следу
Роберт
Ребенка с собой я все-таки решил не брать.
Ведь непонятно, что эта «бабушка» сделает с малышкой, если я вручу ей Виолетту. А именно так зовут шкоду, которую мне вручили этим утром.
Виолетта Татарина, полутора лет отроду.
Мать — Елена Татарина.
И сразу спойлер — это имя мне ни о чем не говорит. Абсолютно. Хоть убей, не помню никакой Елены с такой фамилией. А память у меня, между прочим, отменная — могу воссоздать деловые встречи пятилетней давности с точностью до мелочей.
При помощи Пронина мне удается выяснить адрес прописки матери девочки. Она проживает в двухкомнатной квартире вместе со своей матерью, Надеждой. Видимо, это та самая «бабушка», которая и вручила мне внучку с утра пораньше.
Вместе с адресом я также получил номер телефона Елены, но он оказался выключен. Точнее, абонент временно недоступен — такая знакомая формулировка автоответчика.
Получив все данные, я срываюсь с работы и еду выяснять обстановку боем.
Навигатор ведет меня в один из спальных районов — серые пятиэтажки времен Хрущева, облупленные фасады, заросшие бурьяном дворы. Паркуюсь возле нужного дома и с отвращением осматриваю здание. Штукатурка местами отвалилась, обнажив бетонные плиты, на балконах сушится белье.
Подъездная дверь заперта, а домофон молчит, приходится дожидаться соседей. Первой выходит пожилая женщина с авоськой, подозрительно меня осматривает: видимо, костюм за три тысячи евро в этом районе — редкость. Следом появляется мужчина, и я проскальзываю за ним внутрь.
Поднимаюсь на четвертый этаж, считаю номера квартир. Вот она, нужная дверь — такая же обшарпанная, как и весь подъезд, обитая коричневым дерматином с потертыми краями. На двери висит звонок советского образца.
Долго жму на кнопку, прислушиваюсь. Внутри раздаются какие-то шаркающие звуки, приглушенные голоса из телевизора, скрип половиц. Кто-то определенно дома, но не спешит открывать.
Жму снова, дольше и настойчивее.
Наконец слышу, как с той стороны возятся с замками — их там, похоже, несколько. Дверь открывает Надежда.
Она выглядит еще хуже, чем утром. В сером махровом халате неопределенного цвета, волосы еще больше всклокочены, на лице следы недосыпа.
— Чего раззвонились? — хрипло спрашивает она, щурясь. — Кому что надо?
Потом она меня узнает, и лицо резко меняется — появляется настороженность, даже испуг. Явно не ожидала увидеть меня на своем пороге.
— Надежда Татарина, полагаю? — произношу вежливо, хотя внутри все кипит от возмущения.
— Че приперся? Че те надо?
Говорит грубо, нагло, как будто это я ей что-то должен, а не наоборот.
— Я ищу мать девочки, вашу дочь, — объясняю терпеливо. — Где она может быть? Ее телефон выключен…
— Шаболдается в Питере, дрянь такая, — с отвращением бросает Надежда. — Позавчера должна была вернуться, и ни ответа, ни привета. Небось, загуляла, а на дите пофиг. А я вам не нанималась в бесплатные няньки! И без того две недели туда-сюда, туда-сюда с этой мелкой мерзавкой, всю душу из меня вытрясла.
Говорит про собственную внучку, как про обузу, с такой неприязнью, что хочется ей наподдать. Но не грублю ей, сдерживаюсь — мне нужна информация.
Так, Питер. Дело усложняется.
Это тебе не засиделась с подругами допоздна и не укатила к парню на выходные. Питер — это другой город и другие возможности скрыться.
— Адрес питерский есть? — Стараюсь говорить как можно спокойнее.
— Так общага, она там, кажись… — Надежда чешет немытые волосы, думает. — Ща, погодь.
С этими словами тетка возвращается в квартиру, не забыв закрыть дверь.
Стою, как придурок, жду, пока эта особа соизволит найти нужную информацию.
Из глубины квартиры доносятся звуки — что-то падает, Надежда ругается себе под нос. Наконец она возвращается с потертой коричневой записной книжицей.
— Вот, нашла, — бормочет, водя пальцем по исписанной странице.
Диктует адрес, я записываю в телефон, стараясь не показать, как меня раздражает вся эта ситуация.
— Что знала, сказала, — заявляет Надежда, захлопывая книжицу. — А теперь иди отседова.
И вправду, оставаться мне тут больше незачем. Потому что убеждать эту бабку забрать ребенка бессмысленно — очевидно, что ей доверять нельзя категорически.
Но все-таки не могу удержаться от вопроса, который жжет изнутри:
— Как вы могли отдать родную внучку чужому человеку?
В голосе, несмотря на все усилия, звучит неподдельное возмущение. Какой нужно быть тварью, чтобы так поступить с ребенком!
— Так я знала, кому нести, — огрызается Надежда, выпячивая подбородок. — Ленка мне все про тебя рассказала, что знала. Не на помойку же выкинула!
— А вас не волнует, что девочка может оказаться в детдоме? — Не могу сдержаться. — Неужели нигде ничего не екает? Ведь родная кровь…
Не знаю, зачем это говорю, ведь ясно же, что совести в ней ноль.
Однако тетка оскорбляется, смотрит на меня исподлобья, как разъяренная курица, и начинает ворчать:
— Так я ж не в детдом сдала, а к отцу