По правде говоря, так ужаснувшая Непомнящего фраза Бориса Васильева внушает гораздо больше надежд на духовное возрождение России, чем любые испуганные заклинания по этому поводу. Потому что, как сказано в одном стихотворении Н. Коржавина: «Кто осознал пораженье, — того не разбили!» Чтобы произнести вслух: «Духовная мощь России погибла» — необходимо мужество. Ведь только почувствовав всем сердцем, что такое может случиться, может быть, даже уже случилось, еще и можно попытаться что-то спасти. А заклинаниями («Не может погибнуть! Чур, чур меня, нечистая сила!») ничего не спасешь и ничему не поможешь.
Не может быть честного поиска истины там, где сама постановка вопроса (все равно — какого) заранее объявляется кощунственной, святотатственной, а потом — немыслимой, невозможной.
Нам к этому не привыкать: такое в нашей жизни происходило постоянно.
Вот, например, некоторое время тому назад Л. Кравченко, бывший тогда председателем Всесоюзной телерадиокомпании, запретил 50-минутную телепередачу, посвященную Римской встрече отечественных и зарубежных представителей российской интеллигенции. Причина запрета, как сообщила о том «Комсомольская правда», такая:
Не понравился сам вопрос, вокруг которого шли дискуссии и на самой встрече, и в передаче о ней. Вопрос, скажем честно, жесткий, но для выздоровления общества необходимый: о том, великий ли мы народ сегодня…
Объясняя журналистам, почему он запретил телепередачу, Л. Кравченко сказал, что вопрос этот «по меньшей мере… некорректен».
— Вы можете себе представить хотя бы теоретически, — спросил он, — чтобы такой вопрос задавали американцам?
Когда же журналист наивно ответил, что вполне может себе это представить, председатель телерадиокомпании отрубил:
— У нас кризис власти, но никакого кризиса народа.
Кое-какая разница между Л. Кравченко и В. Непомнящим, конечно, есть. Председатель Всесоюзной телерадиокомпании имел власть запретить обсуждение «некорректного» вопроса чисто административным, волевым решением. В. Непомнящий такой власти не имеет он накладывает на кощунственный, с его точки зрения, вопрос не административное, а всего лишь моральное вето. Но логика у него при этом совершенно та же, что у Кравченко: сама постановка вопроса неприемлема: исходить следует из непреложной истины: народ как был, так и остался великим, а духовная мощь России как была, так и осталась непоколебленной.
5
С Кравченко — какой спрос! Он говорил то, что ему полагалось говорить. На то и был поставлен. А Непомнящий… Неужели он тоже высказывает не свои, а чьи-то чужие, кем-то ему предписанные мысли?
Этого я не думаю. Напротив: ни на секунду не сомневаюсь в его безусловной искренности.
Но есть два рода искренности. Один — это когда человек стремится «кем бы ни стать — ощущать себя только собою», как выразился тот же Коржавин. Другая — это когда человек живет иллюзиями о самом себе. Последнее — неизбежный удел тех, кто — сознательно или бессознательно — ограничивает свою духовную жизнь жесткими рамками идеологии (все равно какой!).
Прошу прощения за цитату из немодного автора:
Тот, кто строит системы, должен заполнять бесчисленное множество пробелов собственными измышлениями, т. е. иррационально фантазировать, быть идеологом.
Фридрих Энгельс
Поскольку автор этих строк и сам был идеологом, он, надо полагать, хорошо знал, о чем говорил.
Непомнящий, конечно, не идеолог. Он — один из тех, кто уверовал в некую готовую, другими выстроенную систему. А уверовав, не может «поступиться принципами» и потому поневоле вынужден повторять — иногда чуть ли не дословно — аргументы «главного идеолога»:
Пушкин пропитан русской народном образностью; в общей сродности с народной основой и его христианская вера. Она выражается в форме народного благочестия, которое он естественно перенимает из народной стихии: «Пречистая и наш божественный Спаситель». Тут и нянино венчанье — «Так, видно, Бог велел», и предсмертный земной поклон Пугачева кремлевским соборам, и весь колорит «Бориса Годунова», и православный подвижник Пимен, и прямая защита православия в письме к Чаадаеву. С сочувствием и пониманием комментирует наш поэт и «Словарь святых», не боясь вольтерьянского хохотка. Не сочтешь поэтической игрой переложение двух молитв. Не сочтешь и простым разговорным оборотом:
Веленью Божьему, о Муза, будь послушна.
Вера его высится в необходимом, и объясняющем, единстве с общим примиренным мирочувствием:
Туда б, в заоблачную келью,
В соседство Бога скрыться мне…
Пушкин принимает действительность именно такою, как ее создал Бог. У него нет «онтологического пессимизма, онтологической хулы на мир…», но хвала ему; и «русская литература в целом была христианской в ту меру, в какой она оставалась, на последней своей глубине, верной Пушкину» (о. А. Шмеман)… Вот этим оздоровляющим жизнечувствием Пушкин и превозвысил надолго вперед — и русскую литературу уже двух веков, и сегодняшнюю смятенную, издерганную западную.
Александр Солженицын. «…Колеблет твой треножник»
В этом одном абзаце — вся квинтэссенция идеологии, которую защищает В. Непомнящий. Тут и православие, и народность, и традиционный плевок в сторону «смятенного, задерганного» Запада.
Не знаю, как кою, по меня лично эта идеология раздражает не тем, что она представляется мне сомнительной, или неверной, или чуждой моему мировосприятию, но исключительно лишь тем, что она — идеология. Еще раз повторю: мне совершенно все равно, какую идеологию мне подсовывают. Мне отвратительна любая.
Не так уж трудно вообразить обращенную на Пушкина идеологическую схему, прямо противоположную солженицынской.
Скажем, так.
Творчество Пушкина пронизано духом европейского свободомыслия, вольтерьянского атеизма. Тут и глумление над христианскими святынями, прямая насмешка над верой в то, что Иисус Христос был сыном Божиим:
Всевышний Бог, как водится, потом
Признал своим еврейской девы сына…
И нередкое упоминание имени Божьего всуе, даже в откровенно ироническом контексте:
Гроза двенадцатого года
Настала — кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский бог?
Пушкин не приемлет действительное!!» такой, какой ее создал Бог, нередко даже ропщет на Бога:
Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?
Жизнь, данная нам Богом, представляется ему убогой мышиной возней, лишенной высшего смысла:
Жизни мышья беготня…
Ну, и так далее, в том же духе. Длить этот перечень «аргументов» можно до бесконечности.
Еще легче набрать по такому же принципу цитат из Пушкина, доказывающих, что он был пламенный борец с самодержавием, сочинял революционные прокламации в стихах, прямо призывал к революционному террору.
Само собой, миросозерцание читателя (или интерпретатора) неизбежно накладывает