Арго. Пародия на Гладкова
Как и тогда, булькотело и дышало нутряными вздохами море, го->убели заводские трубы, в недрах дымились горы, по не грохотали цилиндры печей, не барахолили бремсберги, и в каменоломнях и железобетонных корпусах шлендрали свиньи, куры, козы и прочая мелкобуржуазная живность…
Архангельский. Пародия на Гладкова
Смутительная зудь явно коробила первозданное евразиево вещество…
В величавых, как вселенная, дифибрерах крошится мир. В первозданной квашне суматошливой целлюлозы, как разрешенное сомнение, зачинается бумажная длинь, и в неохватных немощным глазом просторах возникает оранжевая пунктирь преображения евразиевой плоти.
Архангельский. Пародия на Леонова
Кругом штабели. Балансы и пропсы. Тютчев и дроля Пастернак. А запаней сколько?
Архангельский, Пародия на Эренбурга
Вряд ли стоит ломиться в открытую дверь, доказывая, как разительно несхожи были объекты этих пародий. Казалось бы, что общего может быть у таких разных писателей, как Леонид Леонов, демонстративно ориентирующийся на старую литературную традицию, Федор Гладков, пытающийся создать некую новоречь, и Илья Эренбург с его телеграфным стилем? Общее было одно: «гомоза». Даже Эренбург, еще недавно успешно осваивавший опыт европейского романа, был захвачен этой словесной стихией («дроля», «запань», «балансы и пропсы»).
Как видим, самые разные пародисты очень похоже отразили некий единый процесс, некую общую тенденцию.
Но Архангельский и тут отличается от всех своих собратьев по жанру.
Вглядевшись чуть внимательнее в его пародийный цикл «Капитанская дочка», мы обнаружим, что предметом этих его пародий была не только стилистическая, но и нравственная удаленность иных современных ему писателей от Пушкина.
Строки Пушкина выбранные Архангельским, представляли для пародиста не только эталон художественности, но в первую очередь некую норму чувства, эталон серьезного, продуманного, глубоко выстраданного отношения к грозным событиям современности Да, именно современности, я не оговорился.
Напомню, что именно те самые строки из «Капитанской дочки», которые Архангельский выбрал в качестве эталона, Михаил Булгаков взял эпиграфом к своей «Белой гвардии». Непосредственно после реплики, заключающей строки эпиграфа: «Ну, барин, — закричал ямщик, — беда: буран!» — следовала фраза, начинающая роман:
Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй…
В результате такого сближения вполне конкретные, локальные пушкинские строки обретали характер едва ли не апокалиптический.
Архангельский мог, разумеется, и не разделять булгаковского отношения к «бурану» (то есть революционному катаклизму) как к «беде». Но из прямого смысла некоторых его пародий с очевидностью вытекает, что противоположное отношение к «бурану», представляющее смесь телячьего восторга и любопытства, казалось ему вполне заслуживающим сатирического осмеяния:
Ямщик панически (разрядка моя. — Б. С.) сообщил, что облачко предвещает буран… Черт подери! У старика был страшно шикарный нюх. Это действительно приближался доброкачественный, хорошо срепетированный буран.
Подспудная мысль, таящаяся пародиях Архангельского, не раз высказывалась и впрямую.
Владислав Ходасевич в своей пушкинской речи, произнесенной 14 февраля 1921 года на том самом вечере в Доме литераторов, где была произнесена знаменитая пушкинская речь Блока, с грустью предрекал, что русской литературе, по-видимому, на долгие годы предстоит оказаться во власти людей, которые не слышат Пушкина:
…Уже эти люди, не видящие Пушкина, вкраплены между нами. Уже многие не слышат Пушкина, как мы его слышим, потому что от грохота последних лет стали они туговаты на ухо. Чувство Пушкина приходится им переводить на язык своих ощущений, притупленных раздирающими драмами кинематографа. Уже многие образы Пушкина меньше говорят им, нежели говорили нам, ибо неясно им виден мир, из которого почерпнуты эти образы… И тут снова — не отщепенцы, не выродки: это просто новые люди. Многие из них безусыми юношами, чуть не мальчиками, посланы были в окопы, перевидали целые горы трупов, сами распороли не мало человеческих животов, нажгли городов, вытоптали полей — и вот, вчера возвратились, разнося свою психическую заразу. Не они в этом виноваты — но все же до понимания Пушкина им надо еще долго расти…
Владислав Ходасевич. «Колеблемый треножник»
Это было сказано не только о читателях, но и о творцах современной ему литературы — прозаиках, поэтах. На них-то в первую очередь и направил Архангельский жало своей художественной сатиры.
5
Рассуждение Ходасевича о новых людях, которые «не слышат Пушкина», прямо касается Михаила Зощенко. Вернее — его героя.
Пушкин, как это ни странно, в сознании зощенковского героя занимает очень большое, даже непомерно большое, поистине огромное место. Казалось бы, какое может быть ему до Пушкина дело, если к писанию стихов он, этот герой, относится примерно так же, как относился к этому странному занятою Смердяков:
Это чтобы стих-с, то это — существенный вздор-с. Рассудите сами: кто же на свете в рифму говорит? И если бы мы стали все в рифму говорить, хотя бы даже по приказанию начальства, то много ли бы мы насказали-с?
Впрочем, нет. Иные из зощенковских героев относятся к стихотворчеству более снисходительно. А один из них так даже и сам грешил по этой части. Это был некто Иван Филиппович Овчинников — «крестьянский поэт и самородок», как аттестует его автор.
Приходил Иван Филиппович ко мне три раза в неделю. Потом стал ходить ежедневно.
Дела у него были ко мне несложные. Он тихим, как у таракана, голосом читал свои крестьянские стишки и просил, по возможности скорей, пристроить их по знакомству в какой-нибудь журнал или газету…
Иногда Иван Филиппович присаживался на кровать и говорил, вздыхая:
— К поэзии, уважаемый товарищ, я имею склонность, прямо скажу, с издетства. С издетства чувствую красоту и природу… Бывало, другие ребята хохочут, или рыбку удють, или в пятачок играють, а я увижу, например, бычка или тучку и переживаю… Очень я эту красоту сильно понимал. Тучку понимал, ветерок, бычка… Это все я, уважаемый товарищ, очень сильно понимал…
Михаил Зощенко. «Крестьянский самородок»
Несмотря на такое тонкое понимание бычков и тучек, стихи у Ивана Филипповича были из рук вон плохие. И автор в один прекрасный день не выдержал:
Работать нужно, товарищ, вот что! Дать бы тебе камни на солнце колоть!..
И тут, вместо того чтобы смертельно обидеться, Иван Филиппович неожиданно просиял:
— Дайте, — сказал он. — Если есть, дайте. Прошу и умоляю. Потому до крайности дошло. Второй год без работы пухну. Хоть бы какую работишку найти…
— То есть как? — удивился я. — А поэзия?
— Какая поэзия, — сказал