Моя почти таинственная действительная уединенность смогла это. Страхов мне говорил: «Представляйте всегда читателя и пишите, чтобы ему было совершенно ясно». Но сколько я ни усиливался представлять читателя, никогда не мог его вообразить. Ни одно читательское лицо мне не воображалось, ни один оценивающий ум не вырисовывался. И я всегда писал один, в сущности — для себя…
Таким образом, «рукописность» души, врожденная и неодолимая, отнюдь не своевольная и не приобретенная, и дала мне тон «Уединенного», я думаю, совершенно новый за все века книгопечатания. Можно рассказать о себе очень позорные вещи — и все-таки рассказанное будет «печатным», можно о себе выдумать «ужасы» — а будет все-таки «литература». Предстояло устранить это опубликование. И я, который наименее опубликовывался уже в печати, сделал еще шаг внутрь, спустился на ступень вниз против своей обычной «печати» (халат, штаны) — и очутился — «как в бане нагишом», что мне не было вовсе трудно. Только мне и одному мне…
«Опавшие листья»
Розанов, в сущности, пытается объяснить здесь некий психологический феномен, названный им врожденной «рукописностью» души. Парадокс состоит в том, что напечатанное никогда не воспринималось им как опубликованное. Оно казалось ему как бы и не бывшим, брошенным в пропасть. (В другом месте он так прямо и говорит: «Писал, точно кидал в пропасть».) Это врожденное свойство научило его обходиться совсем без «внимателя, сопереживателя».
Ему совсем не нужна эта таинственная, мистическая связь с собеседником, подобная магнитному полю. У него лишь одна маниакальная страсть: самовыражение. Только одно его по-настоящему мучит — это то, что написанное, зафиксированное, как бы близко ни было оно к почувствованному, пережитому — все-таки не тождественно, не адекватно ему:
…Из безвестности приходят наши мысли и уходят в безвестность.
Первое: как ни сядешь, чтобы написать то-то: сядешь и напишешь совсем другое.
Между «я хочу сесть» и»я сел» — прошла одна минута. Откуда же эти совсем другие мысли, на новую тему, чем с какими я ходил по комнате, и даже садился, чтобы их именно записать…
«Уединенное»
Тот «неумолчный шум в душе», к которому он так мучительно прислушивается, все равно не может быть выявлен, реализован, зафиксирован. Эго безнадежно. «Наши мысли» приходят из безвестности и уходят в безвестность.
И все-таки, вопреки логике, вопреки здравому смыслу, словно побуждаемый какой-то таинственной силой, он продолжает самообнажаться, беспощадно и сладострастно фиксируя каждый мимолетный «выдох» своей души.
Он фиксирует все самое сокровенное, самое интимное, то, что не может, да и не должно, никого касаться:
Прочел маме (в корректуре).
— Как мне не нравится, что ты все это записываешь. Это должны знать Ты и Я. А чтобы рынок это знал — нехорошо…
«Опавшие листья»
Он не возражает. Он и сам знает: «Нехорошо». Но он пренебрегает соображениями такого рода.
Как мы помним, подобными соображениями пренебрегал и Толстой. Пренебрегал и даже уверял себя, что это «нс безнравственно». Но у Толстого была огромная энергия заблуждения. Он не сомневался что пресловутая «безнравственность» художника оправдана тем «благотворным» влиянием, какое имеет подлинное искусство на душу читателя.
У Розанова эта энергия заблуждения отсутствует начисто.
Хочу ли я действовать на жизнь? Иметь влияние?
Не особенно.
«Уединенное»
И все-таки он неустанно занят всепоглощающим вслушиванием в себя. Вслушивается фиксирует, ловит каждый «выдох» души и тащит «на рынок» самое интимное, самое сокровенное. Во имя чего? Зачем?
Может быть, сокрытый двигатель этой энергии — тщеславие?
Нет, не тщеславие:
…да, я приобрел «знаменитость»…
О, как хотел бы я изодрать зубами, исцарапать ногтями эту знаменитость, всадить в псе свой гнилой зуб, последний зуб.
И все поздно…
О, как хотел бы я вторично жить, с единственной целью — ничего не писать.
Эти строки — они отняли у меня все; они отняли меня у «друга» ради которого я и должен был жить, хотел жить, хочу жить.
А «талант» все толкал писать и писать.
«Уединенное»
После «Уединенного» окончательно утвердилось мнение, что Розанов — человек без «Бога в душе», человек, для которого нет ничего святого.
Сам Розанов этой всеобщей уверенности не опровергал.
Убеждения? Равно наплевать!..
Папироска после купанья, малина с молоком, малосольный огурец в конце июня, да чтоб с боку прилипла ниточка укропа (нс надо снимать) — вот мое «17 октября». В этом смысле я «октябрист».
«Опавшие листья»
Можно предположить, что это — ирония по поводу всякого рода «лжеубеждений», «псевдоубеждений». Насмешка над теми для кого понятие «Бога в душе» сводится исключительно к политической платформе. Я-де, мол, циник в политике, потому что я всю эту вашу политику и в грош не ставлю. Октябрист, кадет, эсер, эсдек.. Не все ли равно? Все это суета сует и чушь собачья по сравнению с истинными, высшими духовными ценностями…
Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что и так называемые высшие духовные ценности отнюдь не являются для Розанова святыней. Истовый русофил готовый глотку перегрызть каждому, кто позволит (или позволял) себе худое слово о России, с ненавистью называвший Щедрина «матерым волком», который «наелся русской крови и сытый отвалился в могилу», Розанов вдруг признается:
Вот и я кончаю тем, что все русское начинаю ненавидеть… Эти заспанные лица, неметеные комнаты, немощеные улицы… Противно, противно.
«Уединенное»
Что же побуждает его так страшно выворачиваться наизнанку, не опасаясь показаться и себе и другим отвратительным, отталкивающим, вызывающим последнюю степень омерзения?
«Со времени «Уединенного», — меланхолически замечает Розанов в «Опавших листьях», — окончательно утвердилась мысль в печати, что я — Передонов, или — Смердяков. Мерси!»
Быть до такой степени равнодушным к такому отзыву можно либо бесконечно презирая все и вся (то есть действительно ощущая себя Передоновым и Смердяковым), либо точно зная: «Пусть себе заблуждаются! Мне-то ведь лучше, чем кому-либо известно, что я — не Передонов и не Смердяков!»
Но Розанов ничуть не задет этим всеобщим мнением о себе совсем по другой причине. Его «позицию» можно сформулировать так:
— Передонов?.. Смердяков?.. А хоть бы и так… Какое это имеет значение? Ведь это же Я…
Единственный смысл своей жизни, единственную цель бытия Розанов видит в том, чтобы прислушиваться к тому «неумолчному шуму», который идет в его душе. «Душа дохнула» — это